Он посмотрел на меня, и в его взгляде я, наконец, увидела не бойца, а мужчину. Моего мужчину. Того, который когда-то смеялся до слёз, глядя на мои кривые блинчики. Того, который носил меня на руках, потому что я наступила на камушек. Он вернулся. Пройдя через ад, но вернулся.
– Я горжусь тобой, – сказала я просто. И это была чистая правда.
Он опустил голову, пряча глаза. Его плечи слегка вздрогнули. Это была не истерика. Это было смирение. Признание собственной слабости и силы одновременно.
– А я горжусь тобой, Лиза. Если бы не ты… Я был в шаге от краха. Не потому, что сцепился с Шапоренко, а потому что имел с ними общие дела. Когда Олег начал распутывать этот змеиный клубок, я вдруг осознал, что мог бы оказаться в одной камере с этими негодяями. Потеря бизнеса – пустяки по сравнению с реальным сроком, на который я мог бы загреметь. Алина с отцом спихнули бы всё на меня, если бы я женился на ней. Как же вовремя я соскочил. Боже, даже не верится…
Он потянулся ко мне, и я прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце – ровно, сильно. Его рука легла на мой живот, большой, тёплой ладонью.
– Я сделаю всё, чтобы у нашего сына было другое детство, – прошептал он. – Без этих драм. Без этой грязи. Чтобы он рос, зная, что мир – это не только война и страх, что в нём есть место тишине. И любви.
Я закрыла глаза. Внутри меня толкнулся наш малыш, будто в знак согласия. И в этот момент я поняла, что мы прошли точку невозврата. Ад остался позади. Впереди была не сияющая вершина, а ровная дорога. С ухабами, да, но только наша.
И глядя на мужественный профиль Глеба, на его руку, лежащую на моём животе, я ловила себя на мысли, что не променяла бы эту жестокую, выстраданную победу ни на какие богатства Шапоренко. Потому что видела, как он, мой Глеб, ломал себя, переступал через гордость, хоронил старых демонов и выживал. Ради нас.
И в этом была наша самая большая, самая крепкая победа. Не над Шапоренко. Над самими собой.
Предрассветное утро было мягким и бархатным, впрочем, как и предыдущие мои пробуждения в квартире Глеба. Я лежала на боку, уткнувшись лицом в подушку, и слушала это новое, наше тихое счастье.
Глеб спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким. Рука его лежала на моём животе, тяжёлая, тёплая, как печать, как оберег. Наш малыш вёл себя неприлично активно, будто чувствовал отцовское прикосновение и отвечал на него целой серией из пинков и толчков.
Глеб пошевелился во сне, его рука инстинктивно погладила мой живот, скользнула ниже, по бедру. Пальцы задержались на коже, и по телу пробежала знакомая, сладкая дрожь.