— Здравствуй, Александр, — улыбнулась она. — До меня уже дошли новости, что ты остаёшься. Это правда?
— Да, — кивнул я. — Обстоятельства поменялись, так что никуда не ухожу.
Карина широко улыбнулась.
— Рада это слышать, — заявила она. — Слушай, раз уж ты здесь… У меня тут проблема, и я, признаться, не знаю, с какой стороны к ней подступиться.
— Рассказывайте, — с готовностью кивнул я.
— Пациент — пожилой мужчина, тяжёлая депрессия, — начала женщина. — Отказывается от еды. Третий день ничего не ест. Родственники в панике, требуют принудительного кормления, грозят жалобами. А я не хочу применять силу. Чувствую, что в этот раз это неправильный подход, сломает его окончательно. Но и убедить его не могу, он со мной даже не разговаривает. Замкнулся.
Я задумался. Принудительное кормление — это всегда крайняя мера, последняя черта, за которой человек перестаёт быть человеком, а становится безвольным существом. Да, такого лучше не допускать.
— Давайте я попробую, — предложил я. — Только не как психиатр, а как терапевт. Знаете, иногда людям проще открыться простому человеку, не психиатру. От психиатра ждут, что он будет копаться в душе. А от меня он такого ждать не будет.
Карина тут же кивнула.
— Попробуй, пожалуйста, — сказала она. — Я провожу тебя до палаты.
Я вошёл в палату к пожилому мужчине, который лежал, отвернувшись к стене.
— Здравствуйте, — сказал я. — Меня зовут Александр Александрович, терапевт. Не возражаете, если я вас осмотрю? Порядок такой.
Он не ответил, но я и не настаивал. Достал фонендоскоп, выслушал сердце и лёгкие, померил давление. И влил прану.
Надо обязательно будет выпить на работе мой сбор, праны уже ушло довольно много.
Прошло несколько минут. И пациент всё-таки заговорил.
— Год назад, — сказал он. — Не стало моей жены. Сорок один год вместе прожили. А теперь… Теперь зачем всё это? Кому я нужен — непонятно. Зачем мне есть, спать, вставать по утрам? Не вижу смысла.
Так, раз он вступил в диалог, значит дело движется в нужную сторону. Хорошо.
— Сорок один год, — повторил я. — Это целая жизнь. У многих не бывает за всю жизнь настоящей любви. А у вас была. Но разве ваша жена хотела, чтобы вы вот так лежали? Отвернувшись к стене, голодный?
Он не ответил.
— Она бы хотела, чтобы вы жили, — сказал я. — Не ради неё. Её уже не вернуть, и она бы первая вам это сказала. А ради себя. Потому что вы — это последнее, что от вашей общей жизни осталось. И если уйдёте вы, уйдёт и она. Совсем.
Я влил ещё праны. Мужчина молчал, но явно обдумывал мои слова.
— Вы правы, — наконец, сказал он. — А можно мне что-то на завтрак?