Мы прошли внутрь, и огромный зал поместья встретил нас теплом, светом и гулом десятков голосов. Все были здесь, и на секунду мне показалось, что я смотрю на ретроспективу собственной жизни, собранную в одной комнате.
У камина стоял Иван Васильевич Васнецов и о чём-то беседовал с Никитиным-старшим, который кивал с тем выражением, с каким генералы слушают штатских — вежливо, но с лёгким превосходством. Рядом его дочь Наталья держала за руку Александра Никитина, а их двое детей носились между гостями, уворачиваясь от взрослых ног. Роман Никитин стоял чуть в стороне, в парадном военном кителе, увешанном орденами, и его супруга что-то тихо говорила ему на ухо, от чего он едва заметно улыбался.
Вова Волченко стоял у окна и разглядывал зал с выражением человека, который не верит собственным глазам. Он обернулся ко мне и покачал головой:
— Знаешь, Дань, это поместье никогда не было столь великолепным. Даже когда его только построили. Мой род владел им поколениями, и я могу сказать точно — ни один Волченко даже близко не смог бы восстановить нечто подобное.
— Может потому что у твоих предков не было моего прораба? — усмехнулся я.
— А может потому что оно наконец-то попало в правильные руки, — тихо сказал Вова и хлопнул меня по плечу.
Вика и Гагарин из редакции подошли ко мне с бокалами шампанского и виноватыми лицами:
— Стас передаёт привет и извинения. Не смог вырваться из Ирландии, там опять какие-то забастовки и самолёты не летают, — сказал Гагарин.
— Забастовки… боюсь представить как возмущался Стас, сообщая вам об этом, — усмехнулся я.
— Кстати, а Юсупов уже тут? — с лёгким испугом спросила она.
Вместо ответа я указал в дальний угол, где в кресле сидел Павел Алексеевич с бокалом коньяка и наблюдал за происходящим с тем особым выражением, которое появлялось у него крайне редко — довольство. Не самодовольство, а именно довольство: спокойное, тёплое, почти отеческое.
— Блин, поскорее бы он допил бокал, а то чую устроит взбучку, что мы не согласовали условия выкупа тех двух московских редакций, — поёжилась она.
— Думаю, сегодня не устроит, — кивнул я. — Тем более он сказал, что уже закрыл этот вопрос сам.
Оставив их с этой ужасной новостью, я отошёл в сторону и достал свой телефон.
Пёс прислал голосовое сообщение длиной в четыре минуты, из которого можно было разобрать поздравления, пожелания, три нецензурных слова, обещание заехать как только закончится концертный тур по Европе и настоятельную просьбу назвать следующего ребёнка в его честь. Я дослушал до конца и решил, что некоторые просьбы лучше оставить без ответа.