Снова.
В коридоре было тихо. Только снег за дальними окнами бился о стекло и где-то глубоко в стенах шевелился старый лед.
Я не смотрела на него сразу.
Не хотела видеть его лицо в ту секунду, когда сама еще держала в кулаке бусину Лиоры и слишком хорошо помнила выражение его глаз, когда он понял: девочку, возможно, не потеряли. Ее забрали.
Он заговорил первым.
— Покажи.
Я раскрыла ладонь.
Белая бусина лежала в центре, почти светясь в слабом ночном свете.
Он не взял ее.
Смотрел.
Долго.
Тяжело.
Так, будто перед ним было одновременно все, чего он ждал годы, и все, чего боялся не меньше.
— Она была на ее зимнем плаще, — сказал он хрипло. — На детском. Белом.
С серебряной вышивкой.
Я медленно сжала пальцы обратно.
— Значит, ты узнал.
Он кивнул.
Один раз.
Очень медленно.
— Да.
— Хорошо.
Я уже хотела уйти, но он вдруг спросил:
— Ты ненавидишь меня сильнее теперь?
Я подняла на него взгляд.
Вопрос был незащищенный.
Совсем.
Без трона, без приказа, без привычной брони.
И оттого опаснее.
— Нет, — ответила я честно. — Теперь все хуже.
Теперь я понимаю тебя лучше, чем хотела бы.
На секунду у него изменилось лицо.
Так быстро, что я почти не успела поймать.
Боль.
Настоящая.
Неудобная.
И, что раздражало больше всего, не напоказ.
— Это не делает тебе легче, — добавила я.
— Нет.
— И мне тоже.
Он опустил взгляд.
Потом снова посмотрел на меня.
— Утром я уберу Хедрина с совета.
Я замерла.
— Почему именно Хедрина?
— Потому что я видел его пометку.
И потому что если он уже тогда думал о «следующем носителе», я хочу знать, для кого именно он берег место.
Очень хорошо.
Очень правильно.
— Не убирай, — сказала я.
Теперь замер он.
— Что?
— Не убирай его сразу.
Ослабь. Отодвинь. Пусть подумает, что это реакция на одно слишком резкое слово или на старую усталость.
Но не рви нить до того, как мы увидим, к кому она ведет.
— Ты хочешь оставить его при дворе?
— Я хочу, чтобы крыса не поняла, что мы видим хвост.
Он смотрел на меня так долго, будто заново привыкал к этой версии меня — не плачущей, не срывающейся, не цепляющейся за него, а считающей ходы на несколько шагов вперед.
— Хорошо, — сказал он наконец.
И в этом «хорошо» было почти уважение.
Мне это понравилось.
Слишком сильно, чем следовало бы.
Поэтому я тут же погасила в себе эту мысль.
— К утру, — сказала я, — мне нужна одна вещь.
— Какая?
— Люди должны увидеть меня.
Не в постели. Не в полумраке. Не у лекаря.
На людях.
Явно.
Достаточно, чтобы все шепоты про приступы начали трескаться сами.
Он понял мгновенно.
— Общий завтрак в зимней галерее, — сказал.
— Слишком камерно.
— Тогда малый приемный двор.
— Холодно.