— Послушай-ка, Соломон, — он зачитал, явно наслаждаясь: — … и так, силою духа и несокрушимой волей нашего Монарха, Архидемон повержен, мятеж ЛИР раздавлен, а общество, вдохновленное подвигом Царя-Освободителя, сплотилось в едином порыве служения Отечеству… — Он фыркнул, откинувшись на спинку кресла. — Царь-Освободитель! Несокрушимая воля! Ха! Никогда не думал, что смогу обрести такие почести! Но посмотрели бы они на тебя сейчас. Ты выглядишь так, будто тебя только что вытащили из могилы, да и то не факт, что вовремя. А «сплоченное общество»… — Николай махнул рукой в сторону окна, за которым темнел августовский вечер. — Оно там, это общество, в шикарных особняках и трущобах, по-прежнему трещит по швам, как старый дирижабль в «черной буре». А недовольные просто пока боятся.
Я передвинул черного слона, угрожающе нависшего над его пешкой. Боль, тупая и навязчивая, пульсировала в висках, отдавалась холодом в кончиках пальцев. Источник, когда-то пылавший ярко, теперь тлел едва заметным угольком, зажатым в тисках Скверны и собственного истощения.
— Внешность обманчива, Николай, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без привычной стали, но и без слабости. — Многие видят в нашем подвиге символ. Силу. Победу. А символы… символы должны быть несокрушимыми. Даже если внутри — пустота и прах. Так устроена власть. И да, — я кивнул в сторону газеты, — пока они боятся. И это хорошо. Страх — цемент, скрепляющий кирпичи порядка после таких потрясений. Пусть трещины есть. Главное — не дать им разойтись в пропасть.
За окнами мерцал город, отстроенный с невероятной скоростью: золото казны и магия мастеров земли творили чудеса. Восстановленные фасады скрывали страх, сплетни и недовольство конфискациями у сторонников ЛИР. Зарубежные «друзья» не рискнули пойти на открытую войну — вид поверженного Архидемона на ступенях Зимнего и разгромленная армия Луначарского под Москвой в столь короткий срок быстро остудили пыл стервятников. Но они продолжали пакостить исподтишка. Я это знал наверняка: донесения Тайного Отдела говорили о вспыхнувших бунтах на Кавказе. Турки подбросили огня, вооружив недовольных радикалов, натравив их под лозунгами «свободы» от «неверных» москалей’. Это был маленький огонек, который мог разгореться в большой пожар, если дать ему волю. Благо губернаторы на местах пока справлялись и без моего личного участия.
— Так-то все прекрасно, — проворчал Николай, смакуя иронию собственных слов. Он передвинул коня, защищая пешку. — Улицы блестят, как новые монеты. Послы заискивают. А ты… ты сидишь тут и таешь, как свечка. И играешь со мной в шахматы вместо того, чтобы спать. И проигрываешь, кстати! — Он торжествующе хлопнул себя по колену. — Уже третью партию за вечер! Пей вино, старина. Оно лечит. Или не лечит… Но точно помогает забыть о проблемах!