— Вы… не можете… так… — попыталась она выдохнуть, но голос ее был беззвучным шепотом.
— Могу, — отрезал я, и взгляд моих янтарных глаз был тяжелым, как гиря, привязанная к ее шее. — Не сомневайся в этом ни на мгновение.
Комната погрузилась в сумерки. Последний луч солнца, робкий и холодный, умирал на каменном полу, не в силах прогнать мрак. Валерия заперла дверь на засов, повернувшись к нему спиной. В груди клокотала тревога, сжимая горло тугим узлом. Он стоял у окна, неподвижный, словно изваяние, вглядываясь в наступающую ночь. Его профиль был резок и прекрасен, но от него веяло такой ледяной отстраненностью, что ей захотелось закричать.
Она подошла к нему сзади, обняла, прижалась щекой к его спине. Мускулы под тонкой тканью рубахи были напряжены, как струны.
— Коля, — прошептала она.
Охотница почувствовала, как он вздрогнул, но не ответил на объятие. Тогда она обошла его, встала перед ним и заглянула ему в глаза. В глубине янтарных озер не было ни огня, ни узнавания. Лишь плоское, зеркальное отражение ее собственного испуганного лица.
— Николай, — повторила она, уже почти умоляя. Она прикоснулась к его щеке. Кожа была прохладной. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.
Его губы были мягкими, но пассивными. Это был поцелуй-призрак, отклик без ответа. Механика без души. Он не оттолкнул ее, но его руки не обняли ее, а остались висеть по швам. Через мгновение он мягко, но твердо взял ее за запястья и отстранил.
— Прости, Валерия, — сказал он, будто зачитывал доклад. — Я… смертельно устал.
Он развернулся, дошел до кровати и рухнул на нее лицом вниз, не раздеваясь и не снимая сапог. Мгновение — и его дыхание стало ровным и глубоким. Слишком ровным. Слишком глубоким…
Она стояла над ним, обиженная и сбитая с толку, униженная. Слезы подступили к глазам, она сжала кулаки. Это была не просто усталость. Это было что-то другое. Она присела на край кровати и осторожно коснулась его затылка.
Кожа пылала, будто раскаленный металл. Лихорадка!
Николай перевернулся и заговорил с закрытыми глазами. Нечленораздельно, с хрипом и всхлипами. Обрывки заклинаний на забытых, гортанных языках. Проклятия, от которых застывала кровь. Имена давно умерших царей и демонов. Потом его шепот стал чуть яснее, прорываясь сквозь бред:
— … не могу… пустота… как включить жизнь?.. Мак, где фильтр?.. Я должен контролировать… все расползется… Империя… не могу чувствовать… Валерия… прости… я не могу… Мои дети… Все мои дети мертвы… Все мои друзья и жены мертвы… Валерия… Где ты?
Орловская с ужасом заметила, что клыки Николая заметно удлинились и заострились — они хищно поблескивали в полумраке. А его аура… она всегда чувствовала ее как ровное теплое золотое сияние. Теперь же его тело окутывало пульсирующее, неровное марево. Золотые всполохи прорывались сквозь клубящуюся, багровую тьму, словно молнии в ядовитом тумане. Ядро хаоса внутри него просыпалось, борясь с усмирившей его волей.