— Искорка подарок от души, — чеканю я, и жена замирает подо мной. — Потому что мне
хочется тебя порадовать. Не хочешь ехать на медовый месяц — не поедем, нет проблем.
Я наклоняюсь ниже, и легко касаюсь её губ своими.
— А трахать, — тяну я, чувствуя, как член в штанах становится твёрже. — Трахать тебя,
кара, я всё равно буду. Сказал же вечность.
— А кто сказал, что я тебя буду хотеть вечность? — жена смотрит на меня, с пылающим
огнём в глазах.
— Я сказал. А значит, сделаю всё, чтобы эта вечность у нас была.
— Угомонись, — рычит Ярый, надвигаясь, сжимая челюсть. — Держи свою жену в узде,
блядь.
— Ты, блядь, за своей лучше следи, — отрезаю я.
Внутри бурлит так, что ещё секунда, и я просто взорвусь к хуям.
Нервы натянуты до предела. Чувство контроля над собой звенит на последнем издыхании.
Груди распирает от тупой, бешеной, злости.
Я смотрю на друга, и у меня кажется капилляры в глазах сейчас лопнут, нахуй, в каком
я, сука, бешенстве.
Я не могу ударить его. Потому что, если я сейчас начну, мне придётся признать, что я
зол не на него, а на себя.
А Ярый стоит напротив, такой же взвинченный. Мышцы вздуваются, челюсть сжата, глазами
молнии метает.
Мужик на грани. Достаточно одной искры, одной фразы, одного блядского движения и всё
полетит нахуй.
— Моя хотя бы не устраивает скачки каждый раз, когда я спиной поворачиваюсь, — цедит
Ярый, и внутри закипает новый приход агрессии.
— Твоя сама этих скачек инициатор, — выплёвываю я, чувствуя как вздувается вена лбу.
— И ты это знаешь.
— А твоя не дура, могла бы отказаться.
— Отказаться от твоей, блядь, жены? Которая смотрит на мою так, будто они подруги с
пелёнок?
Ярый открывает рот, чтобы ответить, но я уже не слушаю. Потому что, если я продолжу,
я сломаю ему челюсть. А он мне.
И нам будет похер, что здесь наши жёны, которые, прижимают лёд к ушибам.
— Боже, — раздаётся голос Мины. — Меня сейчас стошнит.
— Меня тоже, — поддакивает Вася. — Как-то резко душно стало.
Я поворачиваю голову на лавочку, на которой сидят наши жёны. Ярый делает то же самое
и замирает.
В эту же секунду вся наша ярость, готовая выплеснуться наружу со злостью, начинает
гаснуть.
Всё отодвигается на второй план.