Я провожу ладонью по щеке жены, добавляя чуть мягче:
— Так что пользуйся моментом, пока есть передышка. А потом, когда вернёмся в Невский замок, готовься к новым проказам нашего первенца.
Лакомка улыбается, кладёт голову мне на плечо и тихо вздыхает:
— Ну да, ты как всегда прав, мелиндо…
Я обнимаю её за талию, продолжая смотреть на спящего сына.
Спи пока, карапуз. Скоро у тебя начнётся весёлая жизнь…
Я немного стою с Лакомкой, наслаждаясь моментом. Ребёнок, гарем жён… Приятно, мои перепончатые пальцы! Ради этого стоило переродиться!
От Лакомки веет человеческим теплом, её дыхание ровное, спокойное, а в воздухе ещё держится едва уловимый аромат травяного настоя, которым она недавно поила Олежека. Такие редкие минуты покоя нужно ценить.
Но задерживаться долго не получится — меня ждут дела.
Отправляюсь к себе во временный кабинет. Всё непривычно — другой интерьер, другая мебель. Я уже привык к Невскому замку с его массивной каменной кладкой и лофт-стилем. Но сойдёт.
Едва успеваю устроиться за столом, как в дверь заходит Настя. Без слов, с улыбкой, уверенно подходит, затем садится ко мне на колени, будто всегда так делала.
— Я давно хотела так сесть, — признаётся она, мягко проводя ладонями по моей груди. — Видела, как Камилла это делает…
В её голосе есть что-то новое — лёгкая игривость, но и твёрдое желание.
— Уже учишься у старших жён? — улыбаюсь. — Похвально. Только вот у Светки лучше не перенимай привычки.
— Хи, хорошо. Скоро я тоже буду твоей женой, — продолжает Настя, наклоняясь ближе, — и смогу делать с тобой намного больше.
Она смотрит на меня голодным взглядом, в ней явно пробуждается волчица. Не сдержавшись, она впивается в губы плотным поцелуем, требовательным, жарким, будто хочет оставить свой след.
Я спокойно отвечаю после поцелуя, чуть отстраняясь:
— Настя, передай, пожалуйста, Жанне Валерьевне, что если она придёт и расскажет мне всё, я, возможно, её прощу, а возможно, и нет. Но если она этого не сделает — то вариант только один.
Настя хмурится, но всё же кивает.
— Да, конечно, Даня… — в её голосе звучит грусть. — Надеюсь, всё обойдётся. Мама иногда делает очень плохие вещи.
Она медлит, затем добавляет, глядя мне прямо в глаза:
— И если ты что-то с ней сделаешь — я пойму. Знай, я пойму.
Я киваю, внимательно наблюдая за её реакцией.
— Если я что-то сделаю с Жанной Валерьевной, то только ради нашего рода.
Настя медленно выдыхает, всматривается в меня ещё несколько секунд, затем вновь целует. Поцелуй получается коротким, но в нём много нежности, чего-то личного, только нашего.