— Поэтому Лихарев еще жив. И относительно здоров. Но со спортом придется завязать. Даже с любительским.
— Поняла вас.
— Но не сдалась, так?
— Да. Куда ему? Охранником к какому-нибудь олигарху? Таксистом? Он самолюбивый.
— Живут как-то люди. Никто не виноват в том, что случилось. Ни с ним, ни с тобой.
— Спасибо за информацию, Александр Павлович, я это учту.
— Ему только не говори.
— За кого вы меня принимаете?
…Сегодня прекрасный майский день. В больничном скверике бесцеремонно расцвела сирень. Махровая, похожая на пломбир, только он не тает на нежном майском солнце, а запекается сахарной корочкой. Ветки нахально лезут в окно, и как пахнут! Моя голова кружится уже от этого запаха, а не от последствий трехмесячной комы.
Наваливаюсь грудью на подоконник и жадно дышу. Я люблю сирень. Обожаю весну. И я хочу жить.
— Спускайся, погуляем, — слышу я под окном знакомый голос.
Я на первом этаже. Стекла сюда кое-как из своей палаты, словно сырое яйцо, подолгу зависая каплей на каждой ступеньке, и у окошка решила передохнуть. Прикидываю: дверь далеко. Которая входная. Лихарев протягивает руки:
— Сигай через подоконник.
— Ты нормальный⁈
— Сан Палыч сказал, что физически я здоров. А ты весишь меньше, чем мешок с мукой. Хотя я бы и мешок поднял, — хвастается дурачина.
Но до двери ползти лениво. Да еще ступеньки. Рискну!
Кое-как переваливаюсь через подоконник.
— Что ж вы творите, ироды⁈ Да кто ж вам разрешил⁈
— Спокойно, мамаша, — Иван подхватывает меня в воздухе, спасая от гнева нянечки.
Я в мужских объятьях, в кустах сирени. Романтика! Лихарев ставит меня на ноги, срывает ветку с белыми махровыми цветками и кидает ее в окно, нянечке.
— Варвар! — качаю головой я. — Зачем сирень ободрал?
Но над головой тихий вздох. Мои гринписовские принципы там не разделяют. «Мамаша», заполучившая ветку сирени, довольна. И с кляузой на нарушителей больничной дисциплины к Сан Палычу не спешит.
Мы какое-то время стоим в кустах, в ожидании нагоняя. Но я слышу лишь, как мощно бьется над ухом Ванькино сердце. Обормот притиснул меня к груди и уткнулся носом в мою макушку. Что он там вынюхивает, интересно? След женщины, которую потерял в другой эпохе и в другой стране?
Я колю его кулачком в грудь, костяшками согнутых пальцев и отстраняюсь:
— Пусти.
— Поговорить надо, — Лихарев серьезен, как никогда. Видимо, на что-то решился.
Ви́сну на своем хоккеисте, который осторожно ведет меня на лавочку. Усаживает, прислонив к резной деревянной спинке, а усевшись рядом, уже к себе, к своему плечу:
— Не упади. Меня держись.
— Чего хотел-то?