Отрезала ломоть толщиной в два пальца, положила его прямо на горячую плиту, чтоб подрумянился и захрустел. Кусок задымил, зазолотился, и я намазала его толстым слоем каймака — тот сразу начал таять, пропитывать хлеб превращаясь в маслянистое, кисловатое облако.
Свинина уже готова, и я поставила сковороду на стол и… начался гастрономический разврат! Которому обыкновенный, порой творившийся в соседних домах, и в подметки не годился.
Как я стонала от удовольствия, когда корочка хлеба хрустнула, осыпалась солью и кунжутом, а под ней — горячий, пропитанный тающим каймаком мякиш, нежный, с легким ароматом сливок. Я макнула его в подливу — горячую, жидкую, обволакивающую — и отправила в рот.
Боги!
— Как же хорошо-о-о, — протянула я вслух.
Из открытого окна в ответ донеслось едва слышное:
— Еще! Да-да, дорогой!!!
Глянула на сковороду. И вправду дорогой. Окорок-то нынче! Пятьдесят монет! С такими ценами про поговорку, где завтрак едят сами, а ужин отдают неприятелю, можно и запамятовать. Да и вообще жизнь приучила, что и завтрак нужно есть самой, и обед ни с кем не делить, да и врагов не иметь. Живых.
Одним словом, я зажмурилась и жевала, чувствуя, как по всему телу разливается тепло. Свинина таяла на языке, приправленная паприкой и чесноком, с хрустящей, чуть подгоревшей корочкой, в которую въелся перец.
Когда на сковороде осталось только розовое пятно от подливы да пара крошек хлеба, я сыто откинулась на спинку стула и выдохнула. Желудок был полон, голова пуста, а резерв, подрастраченный сегодня еще до встречи с Тиль, начал-таки наполняться.
Я облизала пальцы по одному, смакуя остатки жира, каймака и соли, и только потом вытерла руки о кухонную тряпку.
Нет, все-таки жить хорошо. Правда, без долгов было бы еще лучше, но… что имеем, как говорится.
А на столе стоял запотевший кувшин. Сок из бузины — я его приготовила вот только что, едва бузина зацвела. Набрала соцветий, которые в этом году раскрылись едва ли не на месяц раньше, обтряхивала от жучков, залила водой с лимоном и сахаром, а потом еще и заклинанием ускорения жахнула, чтоб сбродил за один вечер, а не за седмицу.
Я налила полный стакан. Золотистый, прозрачный, с тонким цветочным ароматом — от него на душе становилось покойно и сладко, будто ты не в душном городе, где по улицам веселой гулякой шляется последний весенний месяц —рой —заглядывает в настежь открытые по такой-то жаре окна.
Допила до дна и поставила стакан. Ну вот и славно. Вот и отдохнула. Вот тебе и снова пора пахать, Риса.
На улице уже совсем стемнело, соседка напротив зажгла свечи — сквозь кружевные легкомысленные занавески было видно, как она ходит по комнате в костюме младенца, которого забыли запеленать. М-да, моя соседка, Элен, кажется, так ее зовут, отлично знала: мужчину просто так, одними голыми руками, не возьмешь! Для этого дела нужно куда больше обнаженного женского тела… И сейчас, похоже, томноокая красавица перед своим покровителем откровенно раздевалась. Может, и издевалась тоже слегка, явно желая от того что-то получить.