Турецкая армия во главе с Великим визирем базировалась в Адрианополе, численностью доходя до 380 тысяч. Турецкие эмиссары активно призывали к оружию все татарские орды. В таких обстоятельствах Румянцев и Потемкин, забыв свои несогласия, помирились. Князь сделал первый шаг, написал фельдмаршалу, что, как ученик его, просит его советов и приказаний; Румянцев ответил ему очень любезно. Как не глупо это прозвучит, а достижение согласия между двумя командующими одной и той же стороны — уже большое дело и заявка на победу. Сколько сражений и даже войн было проиграно из-за внутренних неурядиц!
Турки меж тем выслали свой флот в Очаков, планируя держать под прицелом весь северный берег Чёрного моря. Решив перехватить их, главнокомандующий направил свежепостроенный Черноморский флот на перехват турецкого. Флот вышел в сентябре из Ахтиярской бухты, и вскоре попал в страшную бурю. Долго не было вестей; затем по петербургским гостиным и дипломатическому корпусу поползли слухи, что флот наш той бурею полностью уничтожен. И это в самом начале войны! Без преувеличения, это была катастрофа.
Узнав о случившимся с флотом, Потёмкин страшно запаниковал. Этот человек, как говорят англичане, «жил или на чердаке, или в подвале» — другими словами, князь находился всегда или в самом восторженном состоянии, или же впадал в меланхолию, совершенно упав духом. Это нервическое состояние, кстати говоря, выражалось у него в странной физиологической реакции: он начинал грызть ногти.
В один день в начале октября императрица позвала меня к себе в необычное утреннее время. Дело в том, что по утрам она всегда занималась государственными делами — принимала доклады, читала и писала письма, отчитывала вельмож, а мы с братцем видели её только после обеда. Но в этот раз всё было по-другому — она позвала меня утром, причем одного, без Кости.
Мы с Протасовым сразу явились на ее сторону Зимнего Дворца, но Александра Яковлевича внутрь личных покоев отчего-то не пустили, и я пошёл один.
Екатерина сидела за изящным рабочим секретером. Она была сильно раздосадована, напряжена, и, как мне показалось, недавно плакала.
— Прочти это, мой друг, — произнесла она, протягивая мне небольшую, на одну четвёртую листа, бумагу.
Это оказалось письмо Потёмкина от 24 сентября 1787 г. Он писал как раз по поводу злополучного флота: «Я стал несчастлив… Все идет навыворот. Флот севастопольский разбит бурею… Корабли и большие фрегаты пропали. Бог бьет, а не турки. Я при моей болезни поражен до крайности, нет ни ума, ни духу. Я просил о поручении начальства другому… Ей, я почти мертв… Я все с себя слагаю и остаюсь простым человеком. Но что я был Вам предан, тому свидетель Бог».