Знал куда нужно ехать. Где, скорее всего, придет понимание происходящего со мной, и вокруг меня. Конечно же — на могилу Святого Старца!
Голосили колокола. Отмаливал трехсотпудовый, «Торжественный» в колокольне Богородице-Алексеевского монастыря. Звон и гул волнами, покорно рваному, часто меняющему направление, ветру, бродили над городом.
К месту упокоения таинственного старика вела хорошо натоптанная тропинка. Совсем не тот «проспект», что получился в сугробах, когда большая часть христианского народа отправилось к проруби. Но и забытой могила не выглядела.
Ленты выцвели на солнце, поистрепались в ветрах с грозами. Когда-то могучие еловые венки высохли, хвоя за два прошедших года успела по-осыпаться. Издалека это все это еще выглядело нарядным, а вблизи создавало совершенно удручающее впечатление. И замерзшая, обледенелая веточка с цветками какого-то комнатного растения только усиливала эффект.
— Вот так вот, старик, — поворочав прежде головой, убедившись, что ни одна живая душа не может услышать, выговорил я. — Вот так у нас с тобой. Пока при власти были, пока силой владели — и лап еловых для нас с тобой не жалели. С оркестром встречали. Слова льстивые говорили… Теперьвот геранью какой-то пытаются отделаться…
Не знаю, почему именно эти речи завел. Так-то у меня не все еще плохо было. Ну лишили должности, ну на письма перестали отвечать. Так ведь и обвинить-то в том некого. Сам виноват. Теперь-то вот понимал — не стоило искушать судьбу лишний раз. Мог бы и отсрочить дела немного, съездить на свадьбу к Никсе с Дагмарой. Глядишь, не ломал бы теперь голову — что за «черные силы нас злобно гнетут». Знал бы со всей определенностью, что именно уготовили мне во дворцах, вызывая в столицу.
— Не мог я иначе, Кузьмич, — толи особо колючий ветерок пробрался под одежду, толи что-то потустороннее коснулось, только я вдруг вздрогнул всем телом. Будто плечами пожал. — Понимаешь… Ты жизнь прожил, ты поймешь! Понял как-то — нельзя мне отсюда уезжать. Соблазна что ли забоялся. Вдруг предложили бы местечко теплое, возле самой кормушки… Сам знаешь — себя легче всего уговорить. По первой, убедил бы, что из Петербурга больше для Сибири сделать смогу. Потом…
Мягкий мех воротника вдруг уколол подбородок. Пришлось снять перчатку и лезть, расправлять волоски, вертеть головой.
— А ныне… — начал и замолк. Не находились нужные слова. Чувствовал, что это очень важно именно здесь и сейчас говорить только такие — только нужные. — Опора у меня пропала. Словно на льду стою. Туда или сюда шагнуть опасаюсь — а ну как поскользнусь⁈ Дел полно, работы непочатый край, а руки опускаются… Вдруг не той дорогой пошел? Или грех какой-нибудь на мне…