– Понимаешь, – тихо сказала я, глотая комок в горле, – вчера мы были в приюте для животных. Их закрывают. Там беда. Мы вместе работали, кормили, чистили вольеры. Я сказала, что надо бороться. А потом он, – мой голос дрогнул. – Он сказал, что это не сработает. Что нужно искать, куда животных пристроить, а не бороться с комиссией. Что я и так сделала достаточно.
Лена вернула брауни на тарелку.
– И что? Глядя на это, – она кивнула в сторону двери, где стоял Клим, – ты всё ещё хочешь от него помощи? Да он, кажется, и катком проедет по тому, кто рискнёт нарушить бизнес-план.
– В том-то и дело! – вырвалось у меня. Я наклонилась к ней через стол, и слёзы наконец выступили на глазах. – Он МОЖЕТ! Видишь? Он может одним только видом и парой фраз разрулить любую проблему. У него связи, мозги, воля! Он мог бы спасти этот приют, если бы захотел. Одним звонком. Но он не хочет. Потому что для него это – драка, которую нельзя выиграть. Да и ради чего? Бездомных дворняг? Для него это бессмысленная трата сил.
Я замолчала, пытаясь взять себя в руки. Бессилие человека – это одно. Но осознать, что он обладает возможностью тебе помочь, и при этом добровольно бездействует, видя твоё отчаяние, это было уже не предательство. Это было что-то хуже.
Лена смотрела на меня с внезапной жалостью.
– Ань, может, он просто прав? Может, не стоит лезть?
– Не в этом дело! – прошептала я, смахивая предательскую слезу. – Дело в том, что я теперь знаю. Знаю, на что он способен. И знаю, что для того, что для меня по-настоящему важно, у него нет ни времени, ни ресурсов.
Я отпила глоток остывшего кофе. Он был горьким, как и всё в этот момент.
– Пойдём, Лен. Я не могу больше здесь находиться.
Клим прошёл дальше. Он был увлечён разговором и не заметил нас. В идеальном костюме и с непроницаемым лицом. Оно было не просто серьёзным, а ледяным, словно высеченным из гранита.
Выходя в общий холл, я обернулась. И в тот самый момент, глядя на могущественного и пугающего человека, я всё поняла. Он не был равнодушным там, в приюте. Он просто не видел точки приложения своих сил.
Мои попытки – сбор подписей, слезные посты – для его ума были равноценны попытке тушить пожар чайной ложкой. Бесполезно. Неэффективно. Глупо.
А всё, что неэффективно, в его мире подлежало утилизации. Во мне бушевала буря из обиды, отчаяния и странного, щемящего прозрения. Он мог исправить ситуацию. Но не считал это эффективным.
Один только его вид, его леденящий тон могли заставить трепетать кого угодно. Он был тем самым человеком, который мог бы помочь приюту. Одним звонком. Одним взглядом на документы. Но он счёл это бессмысленным.