— Аспирин — это хорошо. Но я воздержусь.
— Но доктора…
— С докторами, Груня, я разберусь.
Помянешь чёрта — он тут, как тут.
Вошли врачи. Без стука, между прочим.
Теперь их было пятеро. Я их разглядел вполне отчётливо. Обыкновенно дореволюционных врачей мы представляем по Чехову, этакими интеллигентами в пенсне, с бородкой, с умными и добрыми лицами. Эти пятеро тоже выглядели вполне авантажно, но худыми были лишь двое, а трое — весьма упитанны. И без пенсне.
— Ну-с, ваше императорское высочество, как мы себя чувствуем? — сказал самый главный — или самый решительный.
— Немного лучше вчерашнего, Евгений Сергеевич.
— Это радует. И в чём же, ваше императорское высочество…
— Называйте меня Алексеем, как и прежде, — предложил я.
— Хорошо, Алексей. Так в чём же, Алексей, заключается это «немного лучше»?
— Вчера утром я думал, что умру. Собственно, я и умирал. Но сегодня я уверен, что смерть мне не грозит, во всяком случае, в ближайшем будущем. Год, два, три.
— И на чем основывается ваша уверенность, Алексей?
— На чувстве, Евгений Сергеевич, на чувстве.
— Да… — и Боткин достал стетоскоп.
Что бы ему не прийти полчаса назад, когда меня принаряжали? Тогда бы и осмотрел, и выслушал, и понюхал содержимое судна.
— Я не то, чтобы капризничаю, но снова поднимать рубашку — увольте. Мне больно. После каждого осмотра мне хуже. Не буду. Так и запишите в скорбном листе, мол, больной от осмотра отказывается, считая, что лишние движения усугубляют течение болезни.
Доктора переглянулись. Думаю, их смутил не мой отказ, их смутили мои слова. Синтаксис.
— Как вы переносите лекарства? — Боткина запросто не собьешь.
— Плохо. Аспирин в моем случае — средство неподходящее.
— Это почему же, позвольте узнать?
— Потому, что я так чувствую. Похоже, аспирин усиливает кровоточивость, понижает свертываемость крови, которая у меня и без того снижена донельзя. Само лекарство прекрасное, лекарство на века, но вот при моей болезни — совершенно не годится.
— Откуда… Откуда вы это знаете?
— Я уже сказал — чувствую, — с достоинством ответил я. — Нельзя игнорировать собственные чувства.
И тут к врачам подоспело подкрепление. Mama и Papa. Думаю, так и было задумано: сначала доктора меня осматривают, а потом уже родители усмиряют строптивого отпрыска. Если, конечно, он проявляет строптивость. Докторам ведь лучше знать, что такое хорошо, а что такое плохо. Тем более, светилам. Тем более, в таком числе.
Кстати, а почему их так много? Пятеро врачей? Нет, понятно, что я не простой ребенок, я цесаревич, то есть официальный наследник престола, но пятеро? Добавить двух, и будет та самая семёрка, у которой дитя без глаза.