Смелые-то, среди докторов, может, и есть. А дураков нет. Потому, потоптавшись немножко, доктора покинули покой. Доложат Государю, пусть он решает, осматривать или нет.
Доктора вышли — и тут же вошли двое. Мужчина и женщина. Женщина — сиделка, мужчина — дядька. Нельзя же оставлять больного без присмотра. А двое — ещё и друг за другом присмотрят, мало ли что.
Женщина подошла к постели, и посмотрела на меня:
— Не нужно ли чего, нещечко?
— Нет, Груня, — проговорил я еле-еле. Совсем сели батарейки.
— Если что, только скажи, я рядышком, — и она села на высокий табурет. И в самом деле рядышком. В шаге от меня.
Ну, ладно. Такой, видно, порядок.
А дядька остался стоять у двери.
Видел я по-прежнему плохо, да и темно, но все-таки чуть лучше, чем четверть часа назад. Это радует, есть надежда, что зрение наладится. И остальное тоже.
Мне больно. Хоть кричи. Левое бедро горело, и выше и ниже тлело, в общем, ничего хорошего. Но я не кричал. Терпел. Стерпится — слюбится, говорит народ, а народ мудр. Да и не впервой мне — терпеть.
Медленно проступало окружение — так в ванночке с проявителем появляется изображение на фотобумаге. Плёночная фотография — метод старый, почти исчезнувший, но я иногда балуюсь. Баловался.
В комнате полумрак. Через стрельчатые окна света падает чуть: то ли поздно, то ли сильно пасмурно. На столе в трех метрах от меня стоит керосиновая лампа с зеленым абажуром, как у Ильича в Шушенском. Стоит и светит, довольно ярко. Или мне так видится. На потолках шалят купидончики. В комнате множество драпировок. Пахнет керосином, пахнет горящими дровами, сыроваты дровишки-то, пахнет пчелиным воском, и ещё какой-то неизвестный запах. Ага, карболка, подсказывает априорное знание.
Время года? Похоже, осень. За окном — шум дождя, небольшого, унылого.
Место? Зимний дворец? Определенно нет. Александровский дворец? Тоже нет. Это дворец, пусть, но — деревянный.
Тогда где я?
Вдруг сиделка вскочила и склонилась в реверансе. А денщик, напротив, вытянулся во фрунт.
Дверь отворилась бесшумно, и вошли они. Император Николай Александрович и императрица Александра Федоровна. Mama и Papa.
Mama подошла первой, стремительно. Papa медлил, видно, боялся увидеть печальное.
— Alexis! Baby! Sunbeam! Алексей! — от волнения женщина называла меня всеми семейными прозвищами. Или не всеми? — Тебе… Тебе лучше?
— Здравствуйте, Mama и Papa, — поздоровался я еле слышно.
— Конечно, конечно, здравствуй, — нежно, но и нетерпеливо сказала женщина. — Тебе лучше?
Настойчивая.
— Ещё нет, Mama. Но обязательно станет. Мне так сказали.