— И опла́чу Андрея, — вою, обливаясь повторным потоком обжигающих слёз.
У меня не было возможности оплакать и отпустить любимого. Сначала убивалась от горя и несправедливости, потом планировала охоту, следом отрабатывала каждый пункт плана. А сегодня думала, что отправлюсь в тюрьму, подведя и Андрея, и ребёнка.
Как только от истерики остаются икота и онемение лица, я выдавливаю шампунь, мою волосы, прохожусь мочалкой по телу и с брезгливостью провожаю взглядом грязь, уходящую воронкой в слив. Набрасываю на себя махровый халат, подаренный когда-то сослуживцами Дрону, но нагло приватизированный мной, и выхожу в прохладу прихожей, придерживаясь за стену.
Совсем не ожидала увидеть мужчину, выжимающего тряпку и моющего полы. Я много лет знаю Давида, прошла с ним огонь, воду и медные трубы, были моменты, когда приходилось переодеваться и принимать по-быстрому душ в тесной компании, но здесь, в месте, принадлежащем мне и Андрею, ползающий на четвереньках и натирающий ламинат командир, смотрелся чужеродно и как-то кощунственно.
— Что ты делаешь? — сглатываю горечь, распирающую горло. Мне тошно от одной мысли, что кто-то посмел вторгнуться сюда и стереть следы Андрея.
— Грязь, Рената, — спокойно поднимается и отправляет тряпку в ведро Давид. — Беременным вредно дышать пыльным воздухом. Проходи на кухню. Еда в контейнерах.
Окончание фразы звучит как приказ, поэтому я не смею спорить, привыкнув за много лет к молчаливому подчинению. В армии ты не думаешь над словами старших по званию. Ты прикладываешь руку к козырьку и выполняешь озвученное.
Зайдя на кухню, замечаю открытое на проветривание окно, чистую поверхность мебели, блестящие от влажной уборки полы. На столе множество полипропиленовых лотков с курицей, рыбой, рисом, картофелем. Два вида салата, несколько прозрачных коробочек с пирожными, перелитый в графин для водки апельсиновый сок.
Что делают нормальные женщины, получившие заботу, когда нет сил позаботиться о себе самой? Я сижу на высоком табурете, невидяще пялюсь на съестное изобилие и тихо скулю, вытирая слёзы широкими рукавами.
Рената
— Эй, Блошка, ты чего? — долетает до меня вибрирующий голос Давида, а следом плеч касаются горячие ладони, поднимая и прижимая к не менее разгорячённой груди. — Совсем расклеилась, малышка.
Он покачивает меня как ребёнка, растирает озябшую спину и шепчет какой-то бред в макушку. Если Давид надеется так успокоить мою истерику, то его планы терпят крах. Меня разбирает ещё сильнее, и всё невыплаканное за последние два месяца прорывает блок в груди. Слишком сильным и невыносимым для меня оказывается тепло Анжиева, которого я враз лишилась.