— Переродимся в угнетателей! — возмущался Крат, служивший у нас камертоном анархической идеи. — Вы эти властнические штучки бросайте!
— Та я хоч зараз кыну, — добродушно возражал Савва, — та що ты зробыш из такымы як Петро?
Петр, молотобоец в одной из кузниц, любил поддать и в таком состоянии все время искал, с кем бы померяться силами. А дрался грубо, как в тумане, несколько человек покалечил, за что еще при царе неоднократно сидел в кутузке. И никакие анархические проповеди на него не действовали. То есть когда трезвый — все отлично, а как выпьет — сливай воду. Так что убеждение моих товарищей, что стоит только отменить государство, распустить армию, полицию и закрыть тюрьмы, как немедленно процветет всеобщее счастье, я не очень-то разделял и потихонечку старался их от этой уверенности избавить. Вон, Савва уже проникся, да и все наши командиры тоже, бытие определило сознание. Разве что Крат и еще несколько десятков человек упирались.
За прутьями стальной решетки на деревянных нарах, укрывшись студенческой шинелью, спал человек.
— Вот, — показал на него Голик, будто это все объясняло.
— Вульфович, фронтовик из Александрова, говорит, что эсер-максималист, — поспешил добавить Задов.
— Очень интересно, но ничего непонятно.
— Ну, он принес записки на собрание фронтовиков, где агенты Рады нахваливали ее, призывали фронтовиков организоваться и взять власть в свои руки.
— Какие записки? — я все еще ни черта не понимал.
— Что существует некое богатое общество, которое, если фронтовики выполнят задуманное, будет регулярно оказывать им денежную помощь.
— А кто писал?
— Без подписи. Но есть некоторые мысли…
Изложить их Голик не успел — арестант завозился. Откинул шинель и сел на нарах, глядя на нас мутными со сна глазами. Но буквально через секунду встряхнулся, подскочил к решетке и вцепился пальцами в прутья:
— Я протестутю! Вы не имеете права! Я обращусь в Гуляй-Польскую группу анархо-коммунистов! Вы вообще кто?
— Вы, гражданин Вульфович, не шумите, — строго заметил ему Задов. — Это вот товарищ Махно, председатель Совета, это товарищ Голик из милиции, я Лев Задов. Вы арестованы до выяснения от кого вы получали анонимные записки, которые зачитывали на собрании фронтовиков.
Вульфович заметался взглядом с Левы на меня, с меня на Голика и поплыл:
— Меня попросили…
— Кто?
Вульфович посмотрел в угол камеры, в другой, на пол, а потом тихо, совсем под нос, сказал:
— Наум Альтгаузен.
— Который постоялый двор держит?
— Да…
— Лева, быстро бойцов за ним, ведите сюда.
Альтгаузена привели тут же — его «гостиница» располагалась всего лишь через одну улицу. Рослый солидный мужик в сапогах, седоватый — если бы не кипа, в жизни не скажешь, что еврей. Тем более, Наум в молодости служил в Мариупольских гусарах и на всю жизнь сохранил выправку.