Накрыло отупение, которое не оставляло даже на ночлеге. Устроившись при удаче в хате, а то и просто зарывшись в сено на телеге, бок о бок с такими же добровольцами, Дубровин мгновенно отключался, не чувствуя, как гудят натруженные ноги и болит грудь. Где-то далеко бухали пушки, мимо тащились обозы, матерились начальники — ничто не мешало спать, спать, спать…
Все разговоры, которые вели на ходу и сквозь зубы, приходили к одному — сдаваться нельзя, что добровольцы, что красные во всех станицах и городках, после каждого боя без пощады расстреливали пленных. Отдельные горячие головы предлагали пробиваться через Астрахань в Сибирь. Их быстро остудили: полторы тыщи вёрст до Оренбурга, да по насквозь промёрзшим калмыцким степям, где не то что провизии с огнеприпасами нет и быть не может, но даже костерок сложить не из чего…
Оставалось уповать на вождя. Несколько раз Дубровин видел его — в сопровождении личного текинского конвоя вдоль колонн проезжал Корнилов, с непроницаемым выражением на заросшим седой щетиной темном лице с узкими, почти азиатскими черными глазами. Не доверяя никому, игнорируя риск получить красную пулю, генерал то и дело проверял обстановку и состояние дел в частях. Он упорно вел армию одному ему ведомым путем, но куда?
От Кореновской свернули на юг и с боем форсировали Кубань у станицы Усть-Лабинской. Мокрая одежда дубела и вставала колом, натирая и царапая тело. Едва пробитые колеи застывали и впивались острыми краями в сапоги и ботинки. Армия упрямо шла за Корниловым к Майкопу, вытаскивая на руках пушки и санитарные повозки. Легко раненые, кто мог, шагали вместе со всеми, не обращая внимания на проступающую сквозь бинты кровь, боль в разбитых коленях и постоянное чувство голода. По обочинам время от времени попадались брошенные повозки или дохлые лошади, с которых срезали все пригодное в пищу мясо. Недокормленные клячи выбивались из сил, но добровольцы шли вперед, каждый раз проламывая заслоны красных.
Быстро заматеревшие, утратившие юношеский романтизм мальчишки и опытные вояки, проведшие на фронтах по два-три года, пробились у Филипповской и продвигались к Новодмитровской. Многократно превосходившие «товарищи» каждый раз предпочитали не биться насмерть, а отходить — даже когда зажали «армию» между реками у станицы Рязанской.
Ледяной ветер задувал сверху снегом пополам с пулями, в цепях то и дело падал то один, то другой, но Дубровин упрямо шагал наравне с остальными, выцарапывая у судьбы шанс прожить еще день, переночевать в тепле, похлебать горячего…