— Нестор Махно, третьего дня освободили.
Патлатый сбросил цепочку, распахнул створку и посторонился. Товарищ Авдей оказался ему полной противоположностью — полноватый невысокий живчик с прилизанным в ниточку пробором.
— Вас кто направил?
— Товарищ Аршинов.
— Вы из Бутырки? — догадался Авдей. — А что же сразу не пришли?
— Так нас сперва в Народный университет определили, а потом, когда я к вам пошел, к уголовным попал.
— Не ограбили? — деловито спросил Авдей, пригладив и без того гладкие волосы.
— Наоборот, — перекосился в ухмылке гость, — как узнали, что кандальный из бессрочных, напоили, накормили да спать уложили
— Прямо сказка! — хохотнул Авдей. — Ну что же, готовы включится в работу? Нам как раз люди нужны, сможете рассказать об ужасах каторжной тюрьмы?
Нестор одновременно кивнул и пожал плечами, что было сочтено за согласие, и его тут же втянула трехдневная круговерть.
Забежали в Высшее техническое училище, на днях переставшее быть Императорским (в честь чего студенты посрывали с формы погончики с вензелями, но оставили петлицы с молотками), прихватили там несколько человек и свернутый лозунг. Оттуда всех понесло в центр города, к памятникам Скобелеву и Пушкину.
— Там главные митинги, — объяснил товарищ Авдей.
— Еще на Таганке, — добавил лохматый, оказавшийся бывшим студентом, но так и щеголявшим в зеленой фуражке с околышем из синего бархата.
— Брось, Степан, там языком треплют да чушь всякую несут, — отмел предложение Авдей, — у них то все новые министры выкресты, то монахи в моченых яблоках империалы прячут. Нет, серьезный разговор только у Скобелева.
Туда они добрались под снежной крупой неожиданно ударившей метели, но она не остановила разгул народной свободы: у памятника качали одного оратора, с пьедестала стаскивали второго, а он не давался и цеплялся изо всех сил за изваяние солдата и его винтовку. Авдею тут же принялись трясти руки, а лохматый уже с кем-то лобызался.
Сбоку посылал проклятия неназываемым губителям русской свободы профессорского вида интеллигент, его подхватили и триумфально понесли на руках, не обращая внимания на упавшую шляпу и судорожные попытки поймать скачущее на шнурке пенсне…
Нестора оставили в сторонке, рядом хмуро переговаривались два прилично одетых господина:
— Слишком уж много «товарищей» шляется по улицам, всюду на первое место лезут какие-то хайлы,
— Боже, что они несут! Что они несут!
— Прямо по Мережковскому: «Но дурак никогда и нигде не умрет, бессмертна лишь глупость людская».
Пока Нестор соображал, что предпринять, обратно протолкался Авдей: