На лицах моих товарищей обозначилась тоскливая задумчивость. Страус подлил масла в огонь, заявив:
— Михалыч дело говорит, братва. Не знаю, как вам, а меня уже предки припёрли к стенке — или я продолжаю играть, и тогда хрен они мне ещё денег подкидывать буду, или начинаю зарабатывать. Ну что нам стоит чуть по сцене попрыгать, а? Облезем или что? Зверь, вот не надо рот раскрывать — тебе лишь бы на бухло хватало, а закусь не обязательна. Чарский, ты парень умный, побольше нашего и пожил, и повидал. Вот скажи: не надоело по корпоративам да чужим днюхам бренчать, а? Сейчас реально можно приподняться, понимаете?
Повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь напряжённым сопением Жабы. Каждый взвешивал на внутренних весах то ли души, то ли совести все плюсы и минусы открывшейся перспективы.
Все мы с каждым годом всё отчётливей понимали, что если в ближайшее время не удастся пробиться в шоу-бизнес, группе не жить. Чарский планировал завести семью и по всем прикидкам не мог её прокормить. Гарик заботился о престарелых родителях, ужимаясь во всём. Даже в благополучном мирке Страуса назрело судьбоносное решение. Да и я, даже с учётом подработки, едва обеспечивала себя едой, крышей над головой и предметами первой необходимости. Только Витьку было сугубо наплевать на бренное бытие — лишь бы не расставаться с басухой и наскрести на выпивку.
Вот и выходит, что нужно либо отказываться от мечты и пытаться найти нормальную работу в эпоху тотальной безработицы, либо начинать думать о барышах и переступить через некоторые принципы. Но почему-то ни тот, ни другой вариант радости не вызывали.
— Пора взрослеть, ребятки, — неожиданно тихо и проникновенно произнёс Михалыч. — В жизни всегда так: за юношескими идеалами следует понимание, что где-то нужно прогнуться, а где-то продаться. Иначе не выжить.
Витёк сжал кулаки и собрался что-то возразить, но его остановила поднятая рука Чарского.
— Дай нам время подумать, Михалыч, — попросил он, и бросил на меня вопросительный взгляд. Ответом ему было растерянное пожатие плечами. — Неделю. Это непростое решение.
— Думайте, — обрадовался продюсер и вновь утёр лоб платком. — Хорошо думайте…
Обратную дорогу меня одолевали мрачные мысли. Здравый смысл боролся с чем-то, что я затруднялась однозначно охарактеризовать. Гордость? Это не мой фаворит в списке грехов. Мне доводилось и играть за мелочёвку в переходе, и искать случайные заработки разнорабочей, а если вспомнить корпоративы, что мы обслуживали… Именно обслуживали, ибо были ровно такими же наёмными рабочими, как официанты и имитаторы-уборщики. Тут особо не зазведишься.