Линейка тянулась бесконечно долго. Директор вещал о важности образования и о том, что новый учебный год должен стать периодом ударного труда. Первоклашки застыли с огромными букетами, напуганные до смерти, а их мамы и бабушки в сторонке украдкой утирали слёзы платочками. Старшеклассники откровенно скучали, переминаясь с ноги на ногу. Кто-то из самых дерзких уже успел свинтить за угол — «подышать воздухом», а на деле — сделать пару быстрых затяжек, пока учителя заняты официозом.
Колокольчик вручили первоклашке — крохотной девчушке с пышными бантами, которую здоровый бугай-старшеклассник нёс на плече. Она звонила изо всех сил, краснея от натуги и восторга. И в этом было что-то настолько настоящее, что даже Лёху, видавшего виды парня из будущего, проняло до глубины души. Он вдруг почувствовал, как предательски защипало в носу.
Потом все хлынули внутрь. Коридоры пахли масляной краской, свежевымытыми полами и общим волнением. Учителя спешили по кабинетам, ученики искали закреплённые за ними классы; кто-то уже умудрился опоздать на первый урок, хотя тот ещё официально не начался.
Мы с Мишкой поднялись на третий этаж, зашли в кабинет и заняли привычное место — третью парту у окна. На столе уже дожидались новые учебники, пахнущие свежей типографской пылью. Я открыл один и наугад пролистал страницы. История СССР. События, которые я когда-то изучал, здесь выглядели совсем иначе.
В класс вваливались одноклассники. Кто-то здоровался, кто-то молча проходил мимо. Ленка уселась впереди, обернулась и заговорщицки подмигнула. Рядом с ней плюхнулся какой-то паренёк, тяжело вздохнул и уставился в окно, где по стеклу уже лениво стекали первые капли дождя.
Зашла Татьяна Николаевна, и класс мгновенно притих. Она оглядела всех поверх очков, поправила стопку журналов и заговорила о планах на год: о дисциплине, оценках и о том, что девятый класс — это первый серьёзный рубеж.
Честно говоря, я слушал её вполуха. Мои мысли витали далеко — у той самой скамейки у Машкиного подъезда.
Дождь за окном усилился. Капли барабанили по стеклу, чертили на нём мутные ручейки. Кто-то в классе зевнул, кто-то шептался на задней парте. Татьяна Николаевна строго цыкнула, и воцарилась тишина.
Я смотрел в окно. На подоконнике мок голубь — нахохлившийся и несчастный. Где-то там, за пеленой дождя и серыми крышами, угадывался центр Москвы — невидимый, но вполне ощутимый. Классный час пролетел незаметно. Мы, казалось, только вошли и расселись по местам, а уже прозвенел звонок на перемену.
Следующим уроком была литература. Учительница, Анна Владимировна — пожилая женщина с идеальной осанкой и седым пучком на затылке, — вошла в класс так бесшумно, что её появление заметили не сразу. Она секунду помедлила у двери, оглядывая притихших учеников, затем неспешно прошла к своему месту, положила журнал на стол и только тогда произнесла: