Опустился и прапорщик.
— Дальше. Поля. Кончаются, — прошептала запыхавшаяся спутница. Она тряхнула головой, будто собираясь с мыслями. — Река разливается в небольшое… фух… озеро. Лес ширится. Потом снова становится очень узким, но там мы пойдём на север. Где широко — там старый дух. Вредный. А за рекой Медные холмы. Там раньше медные ру́ды копали. Там не пройдём. Сложно. Много оврагов. Я с Сюзанной на руках не смогу. Не унесу. Надо через лес.
— А кто здесь добрый, — сплюнув вязкую слюну в сторону, съязвил прапорщик.
— Агния хоть и не добра, но зато честна. Наказывает за оплошности сразу, а ежели бережёшься и почитаешь, то помогает, — проговорила жрица. Она встала и зашагала вперёд. — А старика придётся задобрить. Если не задобрить, может шум поднять. Придут псоглавые.
Стаканыч тоже встал, хлопнув ладонью по подсумкам. Вроде бы ничего не потерял.
— Куда ни плюнь, везде нечисть, — проговорил Сизов, а потом поправился: — То есть духи.
Женщина даже не повернула голову и пошла вперёд, рассекая пшеничное море, как ледокол — арктические льды, и прапорщику только и оставалось, как идти следом.
А вскоре золотое море кончилось, и началось другое — зелёное, испещрённое яркими цветками разнотравья и глубиной по бедро. И в том море паслось несколько дурных страусов и девяток зебр.
При виде людей они оторвались от поедания травы и взволнованно подняли головы, но с места не убежали, лишь провожая нарушителей спокойствия нервными взглядами.
В стороне оставался Керенборг, мелькнула запертая на засов мельница, откуда мельничиха наверняка сбежала до поры, пока нашествие псоглавых не кончится. А что обезьяны могут там пограбить? Муку и зерно. И больше ничего. Самое страшное — спалят дотла, но ведь не убьют же. А мельницу и новую сделать можно, главное, жернова на месте останутся. Эти каменюки хрен, кто утащит. Да и не нужны они никому, кроме самих мельников.
Меж тем лес приближался. А через час тяжёлого марш-броска, от которого уже плыло перед глазами и пот заливал лицо, добрались до первых деревьев и тени.
Женщина опустилась на колени и осторожно положила дочь на лесную подстилку.
Она закрыла лицо руками, всхлипнула разок, а потом тряхнула головой и посмотрела на Сизова.
— Добрый халумари, не пойми меня превратно, — проговорила она с мольбой в голосе: — Но ты обещаешь, что её вылечат?
— Не обещаю, но шанс большой, — проговорил землянин, поморщившись. Он хотел сплюнуть на траву, но вспомнил о вредном старом духе и передумал. Вдруг обидится. Кто их, этих потусторонних, знает. У них тараканов в голове тьма-тьмущая. И все нечеловеческие. Или человеческие, но с лютой шизофренией.