Кажется, его фамилия Хиггинс. Бычара Хиг — так все его называли.
А пацан в свои пятнадцать лет, и правда, походил на быка. Высился надо мной неповоротливой мясной глыбой, да ещё и сунул мне под нос тетрадь со своими убогими опусами.
— Ну и что это? — Я взял заляпанную парафином тетрадь и посмотрел Хиггинсу в глаза.
Вот уже два месяца я пытался прижиться на «нормальной работе». В гимназии, в классе для трудных подростков (больше меня никуда не взяли), и как любой мало-мальски сознательный стажёр надеялся найти на лице ученика хотя бы проблески ума, но отсутствие такового я наблюдаю у него все эти два месяца. Там всё безнадёжно.
— Это сочинение, мистер Питон, — он ухмыльнулся, намеренно сделав ошибку в произношении моей фамилии, а ведь отлично знал, как это меня раздражает.
Вот говнюк.
Его красноватое рыхлое лицо явно просило кулака.
Я бросил тетрадь на угол стола, так в неё и не заглянув, и откинулся на спинку стула. Неспешно охватил взглядом объёмную фигуру Хиггинса.
— Ударение на первый слог, а не на второй. Надо произносить: «Мистер Пи-и-тон», — терпеливо поправил я его, но с удовольствием съездил бы по шее. — Я ведь не коверкаю твою фамилию, и ты, будь добр делать то же самое по отношению к другим.
Ноль реакции.
Никакого мыслительного процесса на лице парня так и не отобразилось. Честно сказать, я его и не ждал, но хотя бы смущения… Малолетний наглец даже глазом не моргнул.
— Так вы не хотите взглянуть на моё сочинение? — напирал он.
— Не хочу.
— Ну пожалуйста, мистер Питон. Я же старался!
И опять ударение не туда. Да что за сукин сын.
Чтобы избавить себя от его общества, я взял тетрадь. Открыл на первой странице и увидел старательно выведенную карандашом задницу. Огромную, во весь лист.
Под рисунком значилось: «Новый дом мистера Питона. Приятного путешествия, сраный бродяга!» .
Вот как?..
Бродяга, значит.
Что ж, ничего удивительного. Я с детства привык к оскорблениям. Вырос в сиротском приюте, а в Бриттоне, где полноту и влиятельность рода ценят, как ни что другое, сирот почти не бывает.
Почти. Ведь я-то был.
А вместе со мной в маленьком приюте на окраине Лэнсома проживало ещё восемь детей. Всего девять сирот на всю страну. И сказать, что мы с лихвой познали прелести жизни безродных бродяг, — считай ничего не сказать.
— Это всё, мистер Хиггинс? — поинтересовался я равнодушно.
Лицо Хиггинса тут же преобразилось: он оторопел.
Парень готовился к триумфу явно не один час, но моя реакция его разочаровала, даже обидела. В гробовой тишине он собирался с мыслями секунд десять и, наконец, выдал: