— Как по-твоему, если я накинусь на одного из этих ублюдков и сверну шею, меня сразу убьют или дадут пару дней на размышления? Потому что я уже, честно, готов рискнуть.
Она подняла взгляд, её глаза сузились в узкие щели, но в них мелькнула тень усталой насмешки. Её голос прозвучал холодно, но с поддёвкой, что уже стала нашей фирменной фишкой.
— Егор, ты даже плеть не чуешь, а уже в герои рвёшься? Если придушишь, тебя в жертву принесут, а потом просто в песок закопают, как падаль. И знаешь, их Змей, скорее всего, тобой побрезгует. Слишком много злости в тебе, даже для хтонического гада.
Я хмыкнул, несмотря на пульсирующую боль, чувствуя, как её слова слегка отвлекают от огня в груди.
— О, спасибо за комплимент. Значит, я даже для их божественной рептилии слишком токсичен? Это почти как медаль за заслуги. А ты, кстати, кого бы выбрала на роль закуски для Змея, если бы решала? Чисто из научного интереса, разумеется.
— Егор, если бы выбирала я, то сдала бы тебя. Не из личной неприязни, а потому, что ты бы устроил этому Змею такой перформанс из матюгов и кулаков, что он бы сам ретировался обратно в бездну.
Игра в кости
Ночь здесь не дарила никакого облегчения — только пронизывающий до костей холод, что полз по венам, как яд пустынной гадюки, и боль, пульсирующая в каждой мышце после дневной каторги. Спина моя горела от свежих рубцов, руки, разбитые в кровь от удара по той проклятой глыбе, ныли с такой настойчивостью, будто их макали в солевой раствор. Раны на костяшках саднили, словно в них втирали соль и песок, напоминая о каждой ошибке. Я стискивал зубы, глотая стоны, чтобы не выдать слабость даже перед самим собой — ведь здесь слабость была равна приговору. В ночной тьме, воздух казался враждебным, тяжёлым, как саван, я всегда полагался только на себя, разбирая проблемы в уме, как заржавевший движок в гараже. Но сейчас всё рушилось, как песчаный замок под ураганом — ничего нельзя было починить. Не было инструментов, не было даже понимания, что именно сломалось. Я уставился в низкий потолок, покрытый сажей и паутиной трещин, и прошептал в пустоту, слова вырвались хрипло, с присвистом:
— Ладно… Ладно, я понял. Я был мудаком. Циником. Придурком. Исправлюсь! Отпусти нас. Верни назад. Я… миллион свечек в церкви поставлю. Только верни… Пожалуйста…
Я замер, ожидая чуда, какого-то знака — вспышки света, шепота ветра или хотя бы тени, что шевельнётся в углу. Но тишина была гробовой, разрываемой только храпом измождённых рабов и далёкими завываниями голодного шакала, что доносились со стороны чёрных пирамид, словно стоны древних призраков, оплакивающих забытые империи. Ничего. Только пустота. Я прикрыл веки, чувствуя, как отчаяние сжимает грудь железным обручем. К чему эти мольбы? Какой бог, или демон, или просто космос слушает такого, как я? Я всегда был одиночкой, не просящим подачек, а теперь кланяюсь теням, как последний попрошайка. Может, это и есть наказание — осознать, что твоя жизнь была фарсом, дешёвым спектаклем, а конец — в песке, под чужим, враждебным небом. Дилемма жгла раскалённым железом. Признать богов и сломаться или отрицать всё и бороться в одиночку? Но если боги существуют, они — садисты. Что исправит моя молитва в этом случае?