В голове бушевал вихрь мыслей, раскалённый, как пустынный шторм, яростный, беспощадный, раздирающий изнутри. «Почему я⁈ За что это хтонь⁈ За что⁈ Какой демон устроил этот адский карнавал⁈ Я бы его растерзал, вырвал сердце и скормил воронам! ВСЁ К БЕСАМ СВИНСКИМ!» — ненависть разливалась кипятком в венах, как кислота, разъедающая остатки разума. Как ни удивительно, но эта злость была опорой, но она же грозила разорвать меня на части. Я думал о своей прошлой жизни — о гараже, где я чинил и перебрал движки, о пиве с Мишкой, о том, как всё было просто и под контролем. А теперь? Теперь я — никто, песчинка в механизме древнего ужаса. Моральная дилемма жгла: стоит ли бороться, если всё предопределено? Если каждый удар плети — напоминание, что ты ничто? Но сдаваться значило признать поражение, а я, Егор Клюквин, сигма до мозга костей, никогда не склонял голову. Лучше сгореть в этой ярости, чем угаснуть, как свеча в бесконечной ночи.
Носить в себе ненависть и не расплескать сложная задача. Однажды я не выдержал. С диким рёвом, больше похожим на рык загнанного зверя, я врезал кулаком по лежащей передо мной глыбе. Костяшки на кулаке разбил основательно, острая боль пронзила руку, но вместо того, чтобы утихомирить, она лишь подлила масла в огонь моей ярости. Я задыхался от ненависти, от бессилия, от ощущения, что какое-то древнее, невидимое существо хохочет надо мной из теней этих пирамид, наслаждаясь спектаклем. Рискнуть всем ради вспышки бунта или копить силы для чего-то большего? И я выбрал ярость…
Надсмотрщики, громилы с физиономиями, будто вытесанными из грубого камня, заржали, как свора гиен над падалью, потешаясь моим срывом. Их смех скрежетал, а уже через миг плети обрушились на мою спину. Каждый удар жёг, как раскалённая проволока, но я почти не чувствовал их, утопая в своей злости. Боль только подстёгивала, как ветер — степной пожар. Я стиснул челюсти, сжимая окровавленные кулаки, и метнул взгляд в сторону Стеллы, что работала неподалёку. Её стройная фигура, выделялась среди толпы рабынь. Лицо её было бледным, покрытым слоем пыли, но взгляд оставался глубоким. Эта её стойкость бесила меня ещё больше — как она могла оставаться такой собранной, когда всё вокруг вопило о неизбежной смерти? Её спокойствие подчёркивало мою ярость, заставляя задуматься: а не в этом ли секрет выживания? Не в слепой злости, а в холодном расчёте?
Когда избиение прекратилось, я отвернулся от подошедшей ко мне с бурдюком Стеллы, и прохрипел себе под нос, больше для того, чтобы выплеснуть яд, чем завязать разговор: