Я покосился на Стеллу. Её лицо, обычно холодное, словно выточенное из гранита, теперь искажала гремучая смесь животного ужаса и почти религиозного экстаза. В руках она всё ещё сжимала этот треклятый артефакт, так называемое «Сердце Апопа». Её тонкие пальцы подрагивали, хотя она изо всех сил старалась это скрыть, цепляясь за личину непреклонной жрицы науки, познавшей тайну веков.
— Что за шабаш нудистов-оккультистов? — прохрипел я, силясь сарказмом заглушить леденящий страх, что полз по позвоночнику, как змея по шее.
Голос мой звучал так, будто я глотал битое стекло всю ночь напролёт.
— Невероятно! — выдохнула она, почти шёпотом, но с таким придыханием, что прозвучало, как заклинание.
Её взгляд, жадный, почти одержимый, пожирал чёрные громады пирамид.
— Это…
— Что именно «это»? — я сощурился, заранее готовясь к очередной научной проповеди о древностях.
— Мы не просто переместились через пространство. Мы прорвались сквозь время! — её голос дрогнул от возбуждения, а палец, указывающий на пирамиды, заметно трясся. — Это переворачивает всё, что нам известно о додинастическом Египте! Это не та земля фараонов, что описана в хрониках. Это нечто… иное.
Я хмыкнул, смахивая липкий пот со лба. Мозг гудел, как старый трансформатор перед взрывом, а в груди ворочалось тяжёлое, как надгробие, предчувствие. Я, Егор Клюквин, человек-утёс, адепт холодного, трезвого рассудка до мозга костей, вляпался в такую хтонь, что ни один дешёвый ужастик или бредовый опус о попаданцах не мог бы её вообразить. Но пирамиды стояли передо мной, реальные, как боль от удара молотом. И эти голые дикари, пялящиеся на нас с безжизненной тоской, — тоже не плод воображения.
— Ставлю сто к одному, что на том камне была какая-то заморская дурь, — буркнул я, цепляясь за последнюю соломинку рациональности, как утопающий за щепку. — Мы под кайфом, не иначе. Скоро отпустит, и я очнусь в своей палатке с похмельем и парой килограмм песка в трусах.
Стелла резко повернулась ко мне, её взгляд острый, как лезвие обсидианового клинка, полоснул по моему лицу.
— Ты видишь эти чёрные пирамиды, Клюквин? — отчеканила она, будто допрашивая.
— Вижу… — неохотно проворчал я, озираясь.
— А нагих дикарей с копьями и набедренными повязками из дублёной кожи? Замечаешь?
— Замечаю. И вон двое громил, судя по всему, местный патрульно-жреческий отряд, уже прут к нам. Вымахали, как холодильники. Интересно, а здесь у них нет милого обычая поджаривать на костре за то, что баба в штанах разгуливает?
— Клюквин, с ума по одиночке сходят! Мы же с тобой одно и тоже видим…