Что, блин⁈ В каком это смысле⁈
— Да, господин, — кивнул мажордом. — Мне очень жаль! Очевидно, что в огне и при виде смерти родителей вы… пробудились! Так это у Печатников и бывает. Сильное потрясение приводит к…
— Я Печатник⁈
— Увы… Поэтому вам нужно немедленно бежать! Иначе вас запрут в Элизиуме! Кем бы вы ни были, закон един для всех! Тоннель немного завалило, но я уверен, что смогу расчистить вход…
С этими словами Еремей поднялся и, покачиваясь, направился мне за спину. Обернувшись, я увидел, как он делает здоровой рукой пассы, а затем обломки шкафов и стены начали раздвигаться, и через несколько секунд стал виден квадратный проход.
— Хорошо, что ваш удар был направлен в другую сторону, — пробормотал Еремей, оборачиваясь. — Торопитесь же, господин! Вертолёт доставит вас в убежище. Просто нажмите красную кнопку, — он обвёл взглядом руины. — Я скажу, что это сделал напавший на нас Печатник. Это даст вам фору. Больше я ничего не могу для вас сделать. Сюда вам возвращаться нельзя! И вообще, в город.
Я с трудом поднялся. Как же больно! Любое движение отдавалось мукой. Но, по крайней мере, после краткого целительного воздействия мажордома я мог двигаться.
— Что за чушь⁈ — сказал я, глядя на старика. — Зачем мне бежать? Ты же сам сказал, что можно свалить эти разрушения на Печатника.
Еремей покачал головой. По его окровавленному лицу текли слёзы. Чёрт, я вообще не думал, что он может плакать!
— Нет, господин! Департамент по надзору догадается! Никто не может выжить, если за ним пришёл Печатник. А вам удалось. Рано или поздно все поймут, что это сделали вы. Никто не поверит, что он устроил всё это и ушёл, оставив вас в живых. Вас начнут проверять, и…
— Ясно! — оборвал я старика. — Значит, я теперь изгой? Без дома, без семьи, без поддержки клана? И даже без наставника, который научил бы меня алхимагии? И мне нельзя похоронить… родителей?
Еремей скорбно склонил голову.
— Мне очень жаль… Но вы, хотя бы, живы!
Да, с этим не поспоришь.
— О ваших родителях позаботятся. Даю слово.
Я подошёл к мажордому.
— Идём со мной.
— Не могу, господин. Я должен дать вам время, — он вдруг поднял здоровую руку и коснулся дрожащими пальцами моего лица. Было больно, но я не отстранился.
— Мой господин… — прошептал старик, глядя на меня с любовью, которой я в нём прежде не замечал. — Простите, что я могу так мало сделать для вас!
И ещё я прочитал в его выцветших от прожитых лет глазах боль. Неизбывную, грызущую изнутри боль утраты. Ту, которую я так хорошо понимал…
Поймав его руку, я вложил в неё свою ладонь и сжал.