— Не забывайте, Алексей Евлампьевич, пишите!
— На праздник полковой приезжайте, коль сможете!
— Как там в столице служба будет, рассказывайте! Глядишь, и мы за вами!..
— А чего ж нет, — говорил папа. — Сами видите, в Академию не только шаркуны паркетные поступить могут. Вот вы, Микки, отчего ж документы не подаёте?..
— Э, э, Алексей свет Евлампьевич, вы у меня этак всех способных господ офицеров в Петербург сманите! — добродушно басил полковник. — А кто же в армии, в рядах, кто порядок поддерживать станет? Вольноопределяющиеся? Смех один, пока исправными офицерами станут!..
…Да, всё менялось. Менялась жизнь, полностью. Шутка ли — будут они жить в самом Гатчино, можно сказать, на самом дворцовом пороге!..
И потому Федя сейчас даже не слишком грустил по оставшимся в Елисаветинске друзьям, по дворовым псам, которых подкармливал, по чёрно-белой кошке Муське, что исправно ловила мышей и позволяла себя погладить. Всё, всё начиналось по новой!..
А потом раздался второй звонок, и мама заволновалась, заторопилась; семейство Солоновых принялось грузиться в вагон.
…Ехать им предстояло долго. Через всю страну, без пересадок, поезд прямого сообщения, как-никак! И потому, несмотря на дороговизну, мама, обычно такая экономная, настояла, чтобы все ехали бы первым классом.
— Один раз такое в жизни бывает, — строго говорила она Фоминичне, потому что всё остальное семейство разбежалось и попряталось, за исключением старой нянюшки, что привыкла терпеливо слушать свою Аннушку, свою воспитанницу, выросшую и ставшую Анной Степановной. Фоминична кротко кивала, хотя глаза её смеялись.
Да, теперь Фёдор с мамой соглашался. И Бог с ними, с некупленными оловянными солдатиками!.. Не одно купе, а целых два, с дверью меж ними и собственной туалетной комнатой!.. Раскладывающиеся кресла и диваны, чьи спинки поднимались наверх, становясь полками, где можно спать; электрические лампочки, накрахмаленные скатерти — убранство не уступало лучшим волжским пароходам, на которых Феде довелось путешествовать с семейством прошлым летом.
Не успели рассесться, как прозвенел третий звонок. И вновь — долгий, тоскливый, тягучий паровозный гудок — отчего он такой грустный, полный отчаяния, словно паровоз только что лишился лучшего друга?..
Поплыла назад платформа, публика, провожающие, торговки. Всё, прощай, Елисаветинск, тихий, жаркий и пыльный, здравствуй, Гатчино!..
Вокзал Гатчино-Варшавское встретил их ясным небом, с прозрачной северной синевой, нарядной публикой, и доносившимися из-под стеклянного купола звуками оркестра.