Академия Маркатис
Кабинет Директора
9 сентября
Баронессе Элеоноре фон Дарквуд
и Барону Альбрехту фон Дарквуду
Уважаемые Баронесса Элеонора и Барон Альбрехт,
С глубоким прискорбием вынуждена сообщить Вам, что сегодня вечером, девятого сентября, на территории академии произошло чрезвычайное происшествие, жертвой которого стал Ваш сын, Роберт.
Он подвергся нападению с применением неизвестной и мощной магии. Несмотря на немедленное принятие всех возможных мер, его текущее местонахождение остаётся неизвестным. Следственная команда Имперской Канцелярии, работающая на месте, выдвигает предварительное предположение, основанное на характере магического воздействия, что его тело могло быть полностью испепелено силой атаки.
Приношу Вам свои самые искренние и глубокие соболезнования. Академия разделяет Вашу боль и сделает всё возможное для расследования этого ужасного инцидента.
С надеждой на Вашу стойкость в это трудное время,
Мадам Кассандра Вейн
Директор Академии Маркатис
p.s. По предварительным, пока не подтверждённым данным, есть основания полагать, что за инцидентом может стоять возрождающийся культ. Мы усиливаем безопасность академии.
Гостиная в поместье Дарквудов была погружена в гнетущую тишину, нарушаемую лишь прерывистыми, душераздирающими рыданиями. Баронесса Элеонора сидела, сжимая в руках измятый лист бумаги, её изящные плечи тряслись.
— Это мы… это наша вина, — выдохнула она сквозь слёзы, глядя на мужа пустыми глазами. — Мы отправили его туда… мы отвернулись… мой мальчик… мой бедный мальчик…
Барон Альбрехт стоял у камина, неподвижный, как каменное изваяние. Его лицо было бледным и строгим, но пальцы, сжимавшие тот же лист, выдавали внутреннюю бурю. Он в который раз перечитывал короткие, убийственные строки, его взгляд застревал на слове «испепелено», и он отводил глаза, чтобы снова вернуться к началу, будто надеясь, что при повторном прочтении слова сложатся иначе.
В глубоком кресле в углу комнаты, почти слившись с тенями, сидела Сигрид. Именно она лично доставила роковое письмо из академии. Она смотрела в пустоту, и по её идеально гладким, холодным щекам медленно скатывались и высыхали две одинокие слезы. Она не издавала ни звука, её горе было беззвучным и оттого казалось ещё более глубоким. В её опустевшем взгляде читалось не только отчаяние, но и тяжёлое, леденящее душу понимание. Постскриптум директрисы о возможном возвращении культа означал, что происшедшее с её братом — не случайность, а часть чего-то большего, тёмного и неумолимого.