— Ты забываешь о Пугачеве, — намекнула Екатерина Ильинична. — Если бы народу хватало, стал бы он поднимать бунт на половину России?
— Ах, оставь, милая Катенька! — отмахнулся Кутузов. — При каждом правителе всегда найдется завистник, желающий его трона. Вот, Гриша не даст мне соврать, — кивнул вилкой в мою сторону, вытираясь салфеткой. — Еще при Потемкине у Очакова, в моем окружении завелся такой же завистник. Как его величали, Гриша?
— Майор Говорухин, ваше превосходительство.
— Оставь официальный тон для приемов, голубчик. Мы дома, и нас никто не услышит. Разве что Прохор от неудовольствия кому-нибудь донесет, — пожурил пальцем хмурому денщику. — Так вот, этот Говорухин тоже делал нам с Гришей всякие козни. И чем все закончилось?
— Чем, Мишенька?
— А ты у моего адъютанта спроси. Он с ним на дуэли стрелялся.
— О, господи! А я и не знала, Григорий Николаевич…
— Ничего! — засмеялся Кутузов. — Наш Гриша его уложил выстрелом так, что того пришлось отправлять за Урал. Был с ним еще подпоручик какой-то. Фамилию запамятовал.
— Дубинин, — подсказал я.
— Вот-вот, Дубинин. Так его, матушка, с перерезанным горлом нашли. Давно уже было. Мне как-то Иван Ильич об этом рассказал. Гриша все утаивал от меня, не желая отвлекать от дел, но слухи до меня доходили.
Екатерина Ильинична всплеснула руками. Поднимаясь из-за стола, Кутузов закончил:
— Я к чему все это, голубчики мои? К тому, что и на «пугачевых» всяких бывает проруха. А вот государь наш нынешний — этот будет таким хитрецом, что вся Европа на себе испытает. Попомните мои слова.
Он поцеловал дочерей, обнял жену. Вышел к себе в кабинет. Я за ним.
А вскоре грянул настоящий скандал — бежал крепостной парикмахер графини Салтыковой. Тот самый слуга, которого та держала в клетке у себя в спальне, как породистого попугая. Делал ей прически и молчал. Теперь сбежал, а с ним выплеснулся позор. И Александр — детская привязанность к Салтыковым в нем взыграла — вдруг заговорил жестко. Без улыбки.
— Позор! — бросил он Кутузову в лицо. — Не можете найти одного беглого дворового?
В этот момент Михаил Илларионович понял: его песенка спета. И чтобы не дожидаться формального пинка, на следующий день притворился больным.
Через четыре дня пришел указ Сената: «По приключившейся болезни — на год от всех должностей освобождается, для поправления здоровья».
— Увольнение без увольнения. Забвение под вежливой маской, Гриша, — с горечью поделился он. — А дома ни порядка, ни денег. Пять дочерей. Катенька живет широко, привычно к поклонникам и свету. За домом тянется хвост долгов и заложенных украшений. Самое разумное — ехать в Горошки. Начать с себя.