Потом был прием у графини Потоцкой. Сам бал я помнил смутно. Опять возник провал в памяти, как в прошлые два раза. Перезагрузка сознания, сбой программы в теле Довлатова, как сказали бы операторы в моем двадцатом столетии, если бы знали мое перемещение в девятнадцатый век. В памяти всплывало что-то вроде огней, хрусталя, запаха духов, смеха. Музыка лилась рекой, а у меня в голове стучали слова Аракчеева: «Кутузов уже стар, а я еще молод…»
Люция мелькнула среди танцующих, как лебедь на темной воде. Когда она приблизилась, я склонился в галантном приветствии:
— Ветер всегда дует с запада.
Она улыбнулась.
— Сегодня никаких паролей и тайн. Просто танцуем, господин кавалер. Простите, что так внезапно покинула вас. Со мной уже беседовали люди Аракчеева.
— И что вы ответили?
— Что не имею никакого отношения к французским военным. Я предлагала вам сотрудничество от имени австрийских ученых, не более.
— А они?
— Оставили в покое. Но это… пока.
С души слетел груз. Хоть Люция теперь была в безопасности, и то хорошо. Правда, временной, но война и вторжение Наполеона могли все изменить, так что буду надеяться.
В конце бала с пышным приемом и восхитительным ужином, после разъезда карет, я, наконец, проводил ее домой. В особняк заходить не стал, однако удалось на прощанье слиться с ней долгим поцелуем. На том и расстались, как мне показалось, уже не просто друзьями, а нечто большим для нас обоих. И что удивительно, вины перед своей супругой, оставшейся там, в моем времени, я не почувствовал. Все оставалось как прежде: разумом и любовью я был с ней, а телом Довлатова отныне стал верен Люции.
Такие дела…
Наутро пришло с почтой письмо от Платова. Сухие строчки были адресованы Кутузову, но в них было то, что заставило меня сжать губы до боли:
«Ваше высокопревосходительство, скоро ждите известий с границы. Ветер переменит направление. С дружбой и почтением, Платов».
Значит, колесо истории все же меняет свой ход, благодаря «эффекту бабочки»? Значит, мои разработки ломают ход привычной мне эволюции? Выходит, Наполеон пойдет на Москву, но другим, измененным маршрутом?
В тот день я вышел на Сенатскую площадь. Памятник Петру стоял, как и прежде, величавый и холодный. Люди крестились, глядя на него, и шептали:
— Доколе он здесь, Петербург вне опасности.
— Смастерить бы Бонапартия с дерева, да поджечь бы…
— Не дойдет он сюды, холера его забери…
А я смотрел и думал: Петербург-то устоит, это доказано ходом истории. Но что будет с Москвой в этом альтернативном витке эволюции? И что будет со мной, если изменения уже наступают?