Раненный в ступню прекратил орать и пытался подняться с земли, чтобы помочь подельнику. Так что я больше не мешкал и атаковал.
Поднырнул под свистнувшую дубинку, ткнул стилетом, целя между пятым и шестым ребром. Клинок без труда прошил кожаную куртку, мягко вошел, и я, уже понимая, что попал куда следует, разорвал дистанцию, избегая секущего удара кинжалом. Противник, как видно слишком занятый схваткой, не сразу почувствовал боль, попер на меня, но внезапно пошатнулся и упал на колени. Я вновь оказался рядом, ударил четырежды, хотя в этом уже и не было нужды. Все туда же — между пятым и шестым ребром.
Взял из ослабевших пальцев свой клинок.
— Проклятье! Проклятье!
Раненный в ногу встал, опираясь одной рукой о стену.
— Стой! Давай разойдемся по…
Я ударил раскрытой ладонью левой руки его под подбородок, опрокинув в снег, и воткнул стилет над кадыком, погрузив лезвие по самую рукоятку так, что острие вышло у него под основанием черепа.
Это улица. И она очень жестока. Я помнил это со времен своего детства в Арденау. Можно отпустить главного врага своей жизни, который проиграл тебе поединок во дворце, можно пожалеть противника на поле боя, но если тебя пытаются убить на улице, то ты должен убить в ответ. Как можно быстрее и без всякой жалости. Иначе раненые шакалы найдут тебя и завершат то, что не закончили.
Пугало с горящими алым глазами одобрительно и беззвучно хлопнуло в ладоши. Оно было довольно тем, как складывается вечер.
Я вытащил стилет из раны, глянул на лезвие, хмыкнул. Последние шесть лет в княжествах стали вводить законы, запрещающие гражданским лицам владение таким оружием. В том же Лезерберге право на ношение получали только артиллеристы и аркебузеры — они использовали стилет как мерную линейку для пороха, набивая насечки на клинке. Разумеется, все сразу же стали делать то же самое и, когда их ловили на горячем, без зазрения совести клялись, что они артиллеристы.
Этот клинок не был исключением. Сегодня он спас мне жизнь, и, подчиняясь какому-то наитию, я вытер кровь об одежду мертвеца и убрал смертоносное жало в свою сумку. Уже стемнело, а идти по гостеприимному и дружелюбному Штайнллану мне надо было еще восемь кварталов.
Задерживаться в городе надолго я не собирался. Стандартный осмотр, подпись от бургомистра на сопроводительном листе для Арденау и перечисление положенных денег из бюджета Штайнллана на счет Братства — ежегодная плата за нашу работу.
Я планировал разобраться со всем за пару дней и вначале хотел остановиться в какой-нибудь таверне, но, по настоянию Проповедника, снял комнаты в самом центре города — напротив ратуши. Старый пеликан рассчитывал поблаженствовать в уюте и комфорте, которого был лишен, пока я мотался по Чергию, а затем работал в Фирвальдене.