Наши машины выглядели так, словно прошли Крым, Рым и медные трубы. Металла не было видно под слоем засохшей глины, торфа и копоти. Борта ободраны ветками, на броне — вмятины от камней.
Но они ехали.
Мы въехали в ворота своим ходом, гордо лязгая гусеницами.
Нас встречали как космонавтов. Архип выбежал из кузницы с молотом в руках. Кузьмич ковылял следом, забыв про свой ревматизм. Ефим Черепанов стоял, прижав руки к груди, и смотрел на своего «Ефимыча» так, как отец смотрит на сына, вернувшегося с войны живым.
Мы заглушили двигатели, стравив пар. Тишина накрыла двор.
Мирон выбрался из люка первым. Он был похож на трубочиста, но в руках держал заветный журнал.
— Ну⁈ — крикнул Ефим. — Как оно? Живой?
Мирон откашлялся и открыл журнал.
— Докладываю! — голос его звенел. — Проехали сто двадцать восемь верст. Средняя скорость — восемь верст в час. Максимальная — пятнадцать.
Он перелистнул страницу.
— Поломки: перегрев котла — устранено охлаждением. Люфт правой гусеницы — подтянуто на месте. Срыв трех болтов крепления брони — заменено. Загрязнение смотровых щелей — протерто тряпкой. Отказ манометра — постучали, заработал.
Он поднял глаза на отца.
— Серьезных поломок нет. Машина прошла испытания.
Ефим выдохнул. Громко, шумно.
— Болты… — пробормотал он. — Надо дорабатывать.
Архип подошел к машине. Похлопал её по боку, с которого отваливался кусок засохшей глины.
— Ну, зверь… — сказал он уважительно. — Выжил.
Я посмотрел на Анну. Она стояла рядом, грязная, уставшая, с кругами под глазами. Но она улыбалась.
— Мы сделали это, Андрей, — тихо сказала она. — Мы их не просто построили. Мы их научили ходить.
— Мы их научили жить, Аня.
Я повернулся к мастерам.
— Два десятка машин к весне? — спросил я. — Справитесь?
Архип переглянулся с Ефимом.
— Будет два десятка, Андрей Петрович, — сказал Ефим твердо. — Да что там два… Если поднажмем, и вторую смену поставим — три, а то и четыре сдюжим. Только металла дайте. И угля.
— Будет вам уголь. Всё будет.
Я кивнул им на тот самый журнал, который вел Мирон.
— Этот журнал, — сказал я, — это Библия. Каждая строчка здесь написана потом и нервами. Изучить и исправить. Чтобы весной эти машины не боялись ни черта, ни бога. И ни алтайских гор.
— Есть! — гаркнули они хором.
Я сидел на крыльце конторы, вытянув ноги, которые гудели так, словно я пробежал марафон в кирзовых сапогах. Передо мной на дощатом настиле белели развернутые листы — чертежи нового дорожного катка.
В голове было пусто и звонко, как в пустом котле.
Рядом, прислонившись спиной к перилам, сидела Аня. Она подтянула колени к груди и смотрела куда-то в сторону леса, где уже сгущались синие сумерки.