— Так! — сказал я им громко, — время не ждёт, ночь уже скоро, а потому! В очередь давайте, не толпитесь и не галдите, подходите по одному и кладите своё худо передо мной вот сюда, на эти кирпичи, а ты, Тимофеич, руководи, не допускай неразберихи и не отвлекай меня, потому что я занят буду!
И я уселся на кресло, нагнувшись вперёд и подобрав ноги под себя, устал за этот длинный день чего-то, и пошёл у нас работать конвейер по уничтожению застарелого зла, и чего там только не было.
Куколки были, амулеты и талисманы, сделанные чёрт его знает из чего, чуть ли не из жабьей кожи, заговорённые на зло великое, фотографии старые были, со следами проколов и без, какие-то крючковатые ветки, какие-то тёмные сучья, трупные тряпки и ремни, которыми когда-то воспитывали детей до визга и до крика, до ужаса безумного, сушёные пауки и трупики мух, меня даже передёрнуло один раз, когда змею мумифицированную притащили, до того она мразотная была, хоть и дохлая, вот ведь погань же, и постепенно я перестал всматриваться во всё это, пропал у меня интерес, нет там ничего полезного в хозяйстве, только боль и горе людское. Но так, наверное, и золотари-шамбошники не смотрят на объект работы своей, ведь незачем туда смотреть, ну что в дерьме может быть интересного.
И я перестал кривиться, и стал следить только за тем, чтобы не выскочило у меня ничего, не вырвалось хотя бы недогоревшим дымом на чистый воздух, и пошло дело, и стало мне легче, и смог я перевести дух.
— Пошли кого-нибудь в дом, — попросил я Тимофеича, неотрывно тёршегося рядом со мной. — там у меня квас вроде оставался. На донышке, но было, точно помню. А то пить охота, спасу нет, процедить да отжать только надо.
— Остатки сладки, — согласился он со мной и мгновенно отрядил за питьём зазевавшегося около нас подручного, но потом что-то сообразил и замер на месте, — а ведь нет домового у тебя! Точно нету! Не захотел никто из нас душегубу бывшему в услужение идти! А потом и соратнику его! А потом и наследнику, ведь чего натворил-то!
— Сообразил наконец, — усмехнулся я, кочегаря мангал, — нету, да. И дом мой по этому поводу сильно обижается и грустит, и просит найти. Есть у тебя кто на примете?
— Есть! — мгновенно сориентировался и обрадовался он, — есть, как не быть! Ну-ка ты, да, вон ты, под кустом грустишь который, а ну-ка, иди сюда!
И к нам в ответ на все эти его радостные вопли несмело приблизился молодой домовой, и глаза его были полны надежды.
— Бросили же недавно дом один, на двенадцатой линии! — взбудораженно и горячо объяснял мне Тимофеич, — хороший был дом, ладный! И семья хорошая была, с детьми, дружная такая! На лето только приезжали, правда, но и то хлеб! А теперь пропали! Вывезли недавно всё добро своё, отключили свет и воду, окна заколотили, двери законопатили, да и пропали, как и не было их! А у нас ведь в посёлке мест свободных нет, у нас ведь даже собачьи будки все заняты, вот до чего дошло!