Потом было ещё одно кафе. И ещё. Потом суши-бар. А потом я и считать перестала. Мне говорили: будь проще, промолчи, когда надо. А я не умела молчать. Обострённое чувство справедливости всегда подливало масло в огонь и я, как Ленин, лезла на броневик, чтобы восстановить эту самую справедливость! Однако почему-то всегда оставалась крайней, сама не понимая почему.
Вот вроде бы всё во мне было прекрасно (кроме наличия шестерых братьев и скверного характера), и копна светлых волос, и огромные озорные глаза зелёного цвета, и аккуратный носик, чуть задранный кверху. А фигура — мммммм! Скажу, душой не кривя, что от кавалеров у меня отбоя не было. Но каждого из них хватало буквально на полчаса, чтобы что-то начинало их во мне не устраивать.
И я каждый раз обещала себе измениться. И каждый раз успешно нарушала это обещание. Таким уж был мой характер — безудержный, вспыльчивый, прямой! Мама говорила, что это у меня от папы. Жаль, проверить было уже нельзя.
И потому да, сегодня был особый день, когда, наконец, я могла похвалить себя за то, что смогла продержаться целый месяц на одном месте! Нужно будет заказать себе роллов или съесть кусочек чизкейка, если продержусь так до вечера.
Но, словно почувствовав мой настрой, судьба решила преподнести мне сюрприз в виде медленно надвигающегося на меня недовольного типа, что минут с пятнадцать сидел за одним из столиков и ковырялся в принесённом ему заказе. Что он там искал — тараканов или сушёных червей, одним высшим силам было известно. Однако его настрой мне не понравился изначально. Ну, знаете, есть такие люди — на первый взгляд улыбчивые и обходительные, но при том, едва такой человек откроет рот, как ты слышишь лживую вежливость, облачённую в хамское отношение. Вот и этот был из разряда таких. Чуяло моё сердце и некоторые части тела чуть пониже спины, что это будет всё-таки последний мой день на работе…
— Милочка, извольте объяснить уважаемому во всём городе человеку, почётному старосте микрорайона, (заслуженному работнику какого-то там предприятия и так далее, и так далее), почему в его пицце пересушены томаты?
Мои глаза закатились сами собой. За этим могли и гром, и молнии разразиться вообще-то! Обычно этот жест действовал на типчиков поробее, но этот был непробиваем. Честное слово, лучше бы на три буквы послал, чем назвал меня «милочка», брезгливо поджимая свои отвисшие сальные губы.
— Да нормальная пицца! — пыталась сдержаться я, как могла, чуя, что огонь, словно по жерлу вулкана, подбирается к моему горлу и вот-вот выплеснется раскалённой лавой в лицо этому хмырю. — Не нравится — закажите другую!