Ну, естественно, какой же француз пропустит столь обворожительную красотку?
Лаборантка отвечал довольно бойко, тоже по-французски…
Правда, Иван Палыч не обращал на это никакого внимания — не до того было. Показывал американцам цех, склады, двор…
Около двух часов гости уехали, вежливо отказавшись от предложенного обеда. Как втихаря пояснил Блюмкин, у них был заказан «Яръ».
Прощаясь, доктор лишь хмыкнул:
— Ну, как же, как же — цыгане! Катя Ларина! Нашей-то столовой не чета… А мы, между прочим, фисгармонию покупать собрались! Тоже песни петь будем, не хуже цыганских.
— Здоровы вы про песни! — заценила шутку лаборантка.
— Да-да, — Иван Палыч рассеянно потер переносицу. — Ну, что же, товарищи… Прошу на обед… а потом — на работу. С новыми, так сказать, перспективами. Пока толком неясными.
Сотрудники потянусь в столовую, осуждая приезжих капиталистов.
— А тот-то, клетчатый! Ну, как с карикатуры в «Репейнике»! Типичный капиталист.
— А бородатый-то, борода! Ну, чистый разбойник!
Доктор тоже собрался идти пообедать, как вдруг почувствовал, как кто-то взял его под руку. Пахнуло духами.
Лаборантка! Настя Николаева… И что же нужно?
— Иван Павлович, мне надо вам кое-что сказать, — сверкнув чудными серо-зелеными глазами, девушка огляделась по сторонам.
— Ну, так говорите же, — пожал плечами доктор. — Такое впечатление, что вы хотите поведать мне какую-то страшную тайну!
— Да не тайну, — отмахнулась красотка. — Так, одно наблюдение. Француз — никакой не француз и, уж точно, не парижанин! Париж он не знает совсем. Бульвар Распай вовсе не пересекается с бульваром Капуцинок! Нет там никакого — «на углу». А уж Les Champs-Elysées с Champ de Mars ни один француз не спутает.
Настя Николаева…
Весьма интересную информацию она дала. Но… откуда она сама это все знает — особенно в расположение улочек в Париже?
Настя, Настя…
Каштановые локоны, серо-зеленые глаза с поволокой, безупречная, поставленная речь. И этот французский. Не то чтобы доктор был полиглотом, но уровень — он чувствовал — был не «выучила по самоучителю». Этот живой, парижский, чуть снисходительный сленг, с которым она щебетала, поправляя «француза».
«Откуда? Из знатной семьи? Из бывших?» — лениво покрутилась мысль. Да, вполне. Дочерей дворян, купцов, промышленников раньше учили языкам и манерам. Революция смела их мир, но знания-то остались. Многие такие девушки теперь пробивались как могли: секретаршами, переводчицами, актрисами. Лаборанткой на фармфабрике — почему бы и нет? Работа чистая, перспективная. И обаяние, данное природой и воспитанием, помогало ей мгновенно вписываться в любой коллектив.