Я обвел взглядом притихших детей и внуков, расставляя все точки над «i». Или не все?
— Я побывал там… — я поднял указательный палец, указывая на расписной потолок, подразумевая свой предсмертный бред и то, что скрывалось за гранью. — И я хочу хоть что-то исправить на этом свете. Марию Кантемир я обидел жестоко, как и многих женщин, что имели несчастье быть рядом со мной. Ее — в особенности. Потому она здесь. Потому я пригласил сегодня и Евдокию Лопухину. Но вы должны уяснить главное: ближе вас у меня никого нет и быть не может. Всё, что лежит у вас на сердце, вы должны обсуждать со мной открыто, чтобы между нами не плодилось гнилых недомолвок. А я буду с вами столь откровенен, насколько это не повредит нашей державе.
За столом повисла тишина.
— Батюшка, а когда уже придет ответ от жениха моего саксонского из Франции? — вдруг невинно похлопав пушистыми ресницами, спросила Елизавета.
Я мысленно усмехнулся. Далеко не глупая девочка. Она всё прекрасно поняла, считала мои границы и мгновенно решила увести разговор в другое русло, понимая, что обедать в такой тягостной атмосфере невыносимо.
— Думаю, на днях гонец будет. И ответ будет для тебя одобрительным, — я позволил себе легкую, теплую улыбку. — Такую красавицу, как ты — если француз, конечно, не ведает, какая ты на самом деле невыносимая язва, — любой муж захочет в свой дом забрать.
За столом раздались сдержанные смешки. Улыбнулись все, кроме самой Елизаветы, которая картинно надула губки, хотя в глазах плясали смешинки. Лед тронулся.
Остаток обеда прошел в живой беседе. Мы немного поговорили о науках: я расспрашивал, что хотели бы изучать Петр Алексеевич и Наталья Алексеевна, как они видят свои уроки. А под конец трапезы я обрадовал детей, попутно выстраивая новую государственную рассадку — прямо как на совете директоров.
— Послезавтра будет большой прием. Не пьяная ассамблея, как это бывало всегда, а нечто совершенно иное. Лицо новой империи. И я хотел бы, Лизетка, чтобы ты сплясала русскую. Утрешь нос иностранным послам. А главное — я хочу, чтобы вы все там были.
Я строго посмотрел на наследника:
— Ты, Петр Алексеевич, весь вечер будешь сидеть по правую руку от меня. Анна и Лиза — по левую. Наталья, ты сядешь рядом с братом. Мы — семья. И завтра Двор должен это увидеть.
Все должны видеть семью императора и четкую преемственность наследования Престола. Нельзя допустить череды переворотов, как это было в иной реальности.
Петербург.
8 февраля 1725 года.
Признаться честно, сперва я совершенно недооценивал истинное политическое значение того, чем в эту эпоху является обычный дворцовый бал. Поначалу казалось — ну танцы, ну шумная пирушка, дежурное общение с двором. Но, поразмыслив, я понял: особенно по нынешним временам это важнейший государственный инструмент.