Ну ладно, я теперь не настолько беззащитен, как было в начале этого дня. Пусть и все таки предпочел бы возвращения ко мне более привычных сил чем аннигилирующий все шарик.
В результате, так и уснул за рабочим столом, вымотавшись со своими экспериментами настолько, что чесотка без отвлечения уже перестала казаться чем-то смертельным и не дающим спать. Лучше поспать хоть сколько-то, чем нисколько.
В академии многие уходящие вперед по программе или просто достаточно умные дворянские дети могли себе позволить ночную жизнь без ущерба для учебы. Таким был и Диомед из молодого рода Тихомировых. Он думал о себе, свой жизни, репутации, и об одной несносной девчонке, которая на самом деле и не совсем девчонка.
Впрочем, он тоже строит из себя не того, кем является. Его рука переместилась на туго перевязанную грудь которая немного прострелила болью от того, как же все насмерть там упаковано, лишь бы все было так плоско, как это только возможно.
Ему повезло, ему необходимо лишь притворяться. По сути, все дворяне это и так делают всю жизнь, просто его роль чуточку сложнее. И вот, перед ним горит пример того, как какого-то человека заставляют именно становиться не тем, кем он хочет быть.
Да, подросшая буквально за пару дней грудь Миры была на слуху у всех. Мужская часть академии разделилась на два лагеря: те кто глазели и одобряли, и те кто осуждали и тоже глазели. Во втором были почти все дворяне, пропаганда естественности тела и неоспоримости красоты высшего сословия была весьма и весьма сильна.
Однако, Диомед искренне думал, что именно его бездействие привело к этой трансформации. Мира вступила в новую семью, заимела одну из высших фамилий в стране, по титулу, но не по происхождению. Что может помешать такой авторитарной семье, как Лютоборовичи просто приказать ей прибавить в объемах чтобы быть более выгодной партией для тех, кому близость к семье важнее чистоты генов и крови? А таких обязано быть изрядное количество. Даже его отец…
А потому, Диомеда гложела вина. И он чувствовал, как горизонт свободы уменьшается. У него и так есть репутация патологического неудачника, неспособного найти девушку даже неблагородных кровей. Впрочем, это лучше обвинений в мужеложстве.
Из-за внезапной меланхолии, он открыл ящик стола, где была рамка с фотографией. На ней жизнерадостная девочка в светлом летнем платье бегает по кажущемуся бескрайним полю подсолнухов. Одна из последних фотографий ее настоящей жизни до приказа отца. Сзади же была надпись: «Астия. Не забывай».
И становилось только грустнее от того, что Диомед забыл. Как его настоящее имя звучит, как на него откликаться, какого это — быть девушкой. Он хотел притворяться и дальше, не хотел снова ломать самого себя через колено, возвращаясь к старой жизни. Он помнил как это было больно и не выносимо, и не желал испытывать это снова.