Однако же день сей кончился, настал новый. Пристыженный, пришел я вечером к другу своему Эрнсту, принес кошель с тремя гривнами серебром, покаялся, что через меня у него поруха случиться может. Чай, без приказа порох жег и ядра тратил. Посему, мол, хочу ему убыток возместить, коли снимут его с должности, али еще как накажут. Он серебро взял, мы за примирение выпили изрядно, пушкарей тоже угостили. Тут я и скажи, что вдвое больше дам, коли мне самому по подлым диким русским стрельнуть разрешат. Доблестный фогт фон Шнелленбер отказать не смог, а потому веселье наше продолжилось. На третий же день я объявил во всеуслышанье о русской трусости, ибо жалкие варвары не посмели ответить нам ни единым выстрелом, хотя мы бьем их уже два дня. Я дал фогту еще серебра, дабы не поимел он убытка в случае своей отставки, и мы опять начали дразнить ядрами, как мы выражались, «русского медведя, трусливо зарывшегося в берлогу». Баловство наше, кстати, вызывало в бюргерах изрядное веселье, и они немалыми толпами высыпали посмотреть, как наши ядра кромсают стены Ивангорода и выбивают камни из башен.
Даниил же Адашев, в воеводах оказавшись впервые, растерялся изрядно. У него на руках грамота была перемирная, по коей воевать было никак нельзя, но и терпеть обстрел каждодневный он не мог. Боярин четвертым утром прыгнул на почтовых и помчался жалиться государю и просить братьего совета.
Зверев фыркнул, ткнулся носом в кружку. Он не стал спрашивать, откуда князь Друцкий знает, как себя вел и что думал молодой воевода, но очень сильно подозревал, что во время своего сидения на реке Нарове хитрый старик каждодневно пил не с одним только фогтом фон Шнелленбером. Ведь, как воспитанный человек, он не мог, проезжая Ивангород, не навестить хорошего друга своего близкого родственника.
Юрий Семенович прихлебнул пива и продолжил:
— Государь наш, честнейший Иоанн Васильевич, как ты знаешь, многое простить способен, но токмо не клятвопреступление открытое. Не ведаю, пытался писарь от него сие скрыть, али нет… Да и как скроешь, когда пушки каженный день палят? Рано, поздно — такое завсегда откроется. Стало быть, пришел наш тишайший государь в великую ярость, приказал собрать свободные полки, пойти с ними на Ругодив, город взять, окрестности разорить, а виновников в нарушении мира прилюдно повесить. Крепости же Ивангородской на пальбу ливонскую отвечать огнем столь же ярым, как при вражьем приступе. Остался друг твой Адашев собирать для похода служилые полки, а указ царский опять же почтой своему помощнику отослал. На вербной неделе приказ в Ивангород пришел, в апреле. Тут пушкари русские по Ругодиву все вдруг и ответили. И оказалось, что палят они куда далее и точнее, нежели умельцы фогтовы. Немецкие ядра лишь по стене угождали да по башням русским, а царские подарки в самый город падать стали, дома и склады торговые ломая, людей увеча и припасы разоряя. Бюргеры тем же вечером супротив друга мого дражайшего взбунтовались, попытались под стражу взять и русским выдать, да он успел в крепости запереться. Притом со злости приказал за реку еще яростнее стрелять.