— Как? — тихо поинтересовалась Маша.
— Просто заболел. — Я допил кофе и, поставив чашку на поднос, откинулся в кресле. — Не это плохо, понимаете?
— А что же может быть хуже?
— Люди, Маша. Человек, самый хитрый и опасный зверь на всем белом свете. Живет без радости, убивает для развлечения, ищет наживу даже в том, что таковой не принесет, и злится, злится на весь мир.
— Чем же вам так насолили люди?
— Лично мне? — Я в задумчивости почесал затылок. — Лично мне, ничем, а вот что дальше будет, сказать сложно. Достаточно того, что по пути мы встретили две бронемашины, чьи хозяева занимались грабежом и работорговлей. Сила при них, значит и правда при них. Ей богу, не выбрались бы, если бы не капитан Горин со своими бойцами. Сейчас, вместо того, чтобы кофе с вами пить, я бы отхожие места какой-нибудь кавказской диаспоре вычищал, или еще чего похуже. Месяц прошел, а все устои рухнули, как не бывало. Вот такие они, эти люди.
— А как же вы? — Возмутилась Маша, — как же ваш друг в машине? Он же до последнего момента не уезжал, даже когда мертвецы совсем близко подобрались. Вы же на него накричали буквально.
— Мы, это мы. — Улыбнулся я. — Мы обычные. Не мним из себя ничего, трезво свои силы и ситуацию оцениваем, от того может и живы до сих пор. Я вот бухгалтер, Марк, тот, что за рулем, охранник. По сути, мы те, кого вы многие годы видели на улице, идущих, торопящихся мимо по своим делам, и никогда не замечали. Мы — это серая масса, люди умственного, интеллектуального труда.
— Но Марк же охранник? — Удивилась Маша.
— Ну и что? — Отмахнулся я. — Вы думаете ему там думать не надо? Я вот к чему это все веду. Мы не бойцы, не военные, мы стараемся выжить, и каждая жизнь для нас бесценна. Потеря человека в отряде, это, прежде всего личная трагедия, а не минус боевая единица или двухсотый.
— Думаете, военные не переживают за свои потери?
— Переживают, — я глубоко затянулся и выпустил в потолок струю дыма. — Поначалу, и если в одной роте служишь, так почти наверняка, а коли под командованием твоим от батальона и поболе, то и привыкнуть можно. Нам, гражданским, такое в диковинку.
— Значит вы против военных?
— Нет, — я покачал головой, — я против тех, кто мнит себя вершителя судеб, таковыми, по сути, не являясь.
— Надо было дверь подпереть, — вздохнул я, спускаясь по лестнице. — Забредет еще какая дрянь ночью, потом не отмахнешься.
За мной, осторожно ставя больную ногу на ступени, шла Маша, чей багаж, за последние сутки из рюкзачка перерос в здоровую хозяйственную сумку, которую мне по утру и вручили со всеми почестями.