— Вчера?
— Никак нет. До этого ещё. Просто корка слезла.
Ерёмин отпустил руку, потом взглядом скользнул по рукаву афганки.
— А это?
— Зацепился, на горной подготовке. Там острые камни торчат местами.
Он коротко усмехнулся. Без веселья.
— Удобно у тебя всё складывается. И рукав порвал, и руки сбил, и на базаре был, и обратно шёл как раз тогда, когда возле базара какой-то шустрый боец патруль по улицам гонял.
Я молчал. Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, посмотрел во двор, где кто-то из сержантов гонял молодёжь за нечищеные сапоги.
— Лейтенант из комендатуры, — сказал он, не оборачиваясь, — описал этого бойца так: среднего роста, худой, в афганке, ефрейтор, славянин, бегает быстро, дерётся грамотно, в сложной ситуации быстро принимает решение, не теряется. Четверых положил за какие-то пол часа, и даже не запыхался. Прямо чудо, а не боец. Мечта любого командира группы спецназа. Прям вылитый ты.
Я мысленно отметил, что комендачи тоже не дураки. И лейтенант глазастый попался.
— Совпадение, товарищ капитан, — ответил я ровным голосом.
— Совпадение, — повторил Ерёмин.
Он повернулся ко мне. Постоял секунду.
— А теперь слушай меня внимательно, Серёгин. Я сейчас не спрашиваю, было это или не было. Я спрашиваю другое. Ты вчера в городе никаких проблем роте не создал?
Вот тут и был настоящий вопрос. Не про драку. Не про патруль. Не про гражданских. А про то, прилетит ли теперь это всё обратно в часть. Я ответил сразу, не раздумывая:
— Никак нет, товарищ капитан.
Он чуть сощурился.
— Уверен?
— Так точно.
Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом очень медленно
— Ладно, — сказал он. — Тогда ещё один вопрос. Последний. Тот, кто вчера убегал от патруля, понимал, что если его возьмут, то он подставит не только себя, но и своего командира?
— Думаю, понимал, товарищ капитан.
— И всё равно побежал.
— Значит, считал, что так лучше.
Ерёмин хмыкнул.
— Для себя или для всех?
— Не могу знать.
— Конечно, не можешь, это же не ты был.
Он вернулся за стол, сел, побарабанил пальцами по папке.
— Значит так, Серёгин. Формально у меня на тебя ничего нет. Есть только твоё честное, светлое, почти комсомольское лицо и моё ощущение, что ты вчера в городе не в шахматы играл. Но ощущения к делу не пришьёшь. На твое счастье, у нас закрытая часть, и комендатура не может привести сержанта с отбитой жопой к нам на опознание. Поэтому официально считаем, что ты просто сходил в увольнение, поел плова, купил халвы и вернулся обратно. Ясно?
— Так точно.
— Не радуйся раньше времени. Потому что, если после этого ко мне ещё раз придут из комендатуры, из милиции или ещё откуда-нибудь и покажут хоть что-то конкретное — я тебя не прикрою. Сожру сам. И даже костей не выплюну. Это тоже ясно?