— Ты меня не стыди, Горыня. Не на что мне её ни лечить, ни кормить, понимаешь? Мать
наша померла, отец тоже в землю лёг, а мне что — на своём хребте хворую тащить? В горячке
вон третий день… — продиравшийся, как сквозь толщу воды, злой хриплый голос явно принадлежал
молодому мужчине.
— Родня ведь твоя, Ждан, — буркнул второй, постарше. Видимо, тот самый Горыня. — Грех-то.
— Грех? — изо рта молодого мужчины вырвался короткий смешок. — Грех — помирать с голоду. А
у посадского сынка живот не впалый. Сестрица ему моя издавна приглянулась. Вишь, какая…
гладкая да белая. Вот пущай и платит.
— Ладно уж, будь по сему. Там Деян подойти должен, пошли-ка встретим.
Вскоре раздался тяжёлый топот, скрежет открываемой двери. На мгновение пахнуло холодом. Те
двое, что находились рядом, — ушли. Воцарилась тишина.
Мирослава уже какое-то время пришла в себя и прислушивалась к каждому слову этих двоих, но
глаза открывать почему-то не решалась. Лишь оставшись одна, попыталась вдохнуть поглубже.
Подавилась, закашлялась. Во рту было так сухо и скрипуче, словно она наглоталась песка.
Горло жгло. Очень хотелось пить.
Распахнув глаза, первое, что она увидела, — был потолок: низкий, с чёрными балками.
Бревенчатые, все в копоти стены. Крошечное заледеневшее окошко, затянутое бычьим пузырём. В
углу стояла глиняная печь, от которой тянуло сырым теплом. На полу валялась солома. Кажется,
в ней что-то шуршало…
Мирослава лежала на лавке, укрытая жёстким и вонючим звериным мехом. В воздухе пахло дымом
и чем-то кислым. Девушка попыталась сесть — и мир поплыл. В глазах замелькали чёрные точки,
сердце забилось чаще. Нахлынули последние воспоминания.
Она возвращалась с международного конкурса мастеров по макияжу, на котором впервые за три
года заняла первое место. Сознание ещё помнило запах гримёрки — смесь пудры, спиртового
фиксатора и чужих духов. Ей аплодировали, лицо болело от постоянной улыбки. Держалась на
одном упрямстве. Лишь когда самолёт оторвался от земли, нахлынуло облегчение: всё, можно
выдохнуть, скоро будет дома.
А потом — толчок.
Не киношный «бах» и мгновенная тьма. Сначала будто кто-то схватил самолёт за хвост и резко
дёрнул вниз. По салону прокатился нервный смех — тот, которым люди пытаются обмануть страх.
Следом раздался крик. Первый, второй, третий. Свет моргнул, погас и снова вспыхнул. Гул
двигателя стал другим.
Увидев белые лица стюардесс, Мирослава почувствовала, как желудок ухнул куда-то вниз.
Пальцы так сильно сжали подлокотники кресла, что вскоре онемели. В голове всплыла идиотская
мысль: у неё же в чемодане новые палетки, ещё не распакованные . За ней
другая — спокойная, почти равнодушная: неужели я сейчас… умру?
Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то рыдал, а кто-то ругался так грязно, будто словами
можно было удержать самолёт в небе. Мирослава закрыла глаза и попыталась представить, что
она не здесь, а в своей уютной квартирке, взятой в ипотеку под конские проценты. Но ничего
не выходило.
Ей всего двадцать пять, она даже толком не пожила… Разве можно так рано умирать?