Тренировка прошла неплохо. Сане, конечно, досталось. Покидали его знатно. Ну это было сразу ясно, с самого начала. Чем больше шкаф, тем громче падает. Ну, а я вроде как не сильно раздражил старослужащих и получил от Кости приглашение. Ну и Саню тоже записали.
— Ну что, Гагара, придёшь ещё? — спросил китаец, которого Костя сразу приставил к тому типа наставником.
Гагарин был на седьмом небе от счастья, так что «Гагару» проглотил без возражений. Всю дорогу обратную не мог успокоиться от радости, что попал к самому Косте.
— Ну вот, видишь, — усмехнулся я. — Считай, нашёл новую родину. Батя, если в Москву вернётся, ты здесь оставайся. Гагара.
— Да ну тебя! — заржал он. — Не вздумай меня так в школе назвать.
— Нет, братан, тебя Костя Сухарев окрестил. Носи новое имя с гордостью.
Кажется, отношения у нас налаживались. Я не возражал. Сын за отца не в ответе, как говорится. Впрочем, стыдно, конечно, но я и расчёт кое-какой строил. Не имел возможности не строить…
Я высадил его у элитного дома, а сам проехал через площадь Советов, мимо главпочтамта, по Советскому, свернул к драмтеатру и оттуда уже — напрямки к себе.
Бросил тачку в гаражах. Взял сумку на плечо и пешочком подошёл к подъезду. Свет у Насти в квартире горел. Я на всякий случай ещё раз позвонил, но без особой надежды и действительно, трубку никто не поднял.
Ладно, кивнул я. Сейчас брошу вещи, одежду и двину к её родакам. Пора уже было с батей разговаривать по душам, а то что-то его душевная рана никак не затягивалась.
Тело приятно ныло после долгой паузы в тренировках. Позаниматься было приятно, хорошо. Я поднялся по лестнице, подошёл к квартире, достал ключи, открыл замок, толкнул дверь и шагнул в тёмную прихожую.
Захлопнул дверь и протянул руку к выключателю. Но свет не включил, замер… Замер и прислушался.
Мышь в груди начала тревожно царапать внутренности. Заволновалась, засуетилась. Я напрягся, как волк. И приготовился к броску. Волосы на затылке встали дыбом. В квартире кто-то был… Я не сомневался, кто-то пробрался…
По телу пробежал электрический разряд и уже не только на затылке, а вообще на всём теле волоски приподнялись, топорщась и пощёлкивая электрическими разрядами. Мышь притаилась, сдалась, замолкла, а сердце защемило, и вены наполнила юношеская, горячая и неодолимая патока, замешанная на тоскливой сладости, окситоцине, эндорфинах и чём-то ещё, о чём я и понятия не имел, вызывающем напор, томление и пожар.
Я втянул воздух и почувствовал тонкий, едва уловимый след аромата. Пахло розами.