Ночное зрение только ближайшие десять шагов охватывало, а потому с дороги в канаве ничего было не разглядеть. Я замялась: вроде и мимо пройти нехорошо, помрёт же человек, если жив ещё. А вроде и страшно к пропойце избитому лезть. Да и что я сделаю? Лечебные руны я знала плохо, больше мазями обходилась да зельями. И тут меня как громом поразило: душечара же! Моя душечара исцеляет!
Теперь уже взял меня азарт. Я с тех пор, как впервые её опробовала, больше не пыталась, а любопытно же, получится ли нет ли? Пришлось лезть в канаву.
Мужик лежал на самом дне, в грязи, но хоть лицом вверх, и то хлеб. Лицо то, правда… Я аж порадовалась, что не при свете смотрю, а ночным зрением, а то перетрусила бы от такого зрелища. Ночное-то оно без цвета, серое всё, а там месиво страшное, не понять, где нос, где щёки. Да разве ж с таким живут?
Однако тут мужик застонал — еле слышно, но точно он. Значит, живой. Я вдохнула поглубже пару раз, чтоб успокоить и себя, и желудок, а после полезла в сумку за тетрадью. Хорошо хоть не вынула её, когда к травнику побежала. Карандаш угольный навострила, глаза закрыла и постаралась вспомнить то чувство, с каким прошлый раз чара пришла.
Тогда в душе горела мысль, что я не одна, что мне есть, на кого положиться. Этому несчастному в канаве положиться не на кого. У него никого нет, кто бы пришёл на помощь. Но есть я. И так же, как мне подарили частичку добра в тяжёлый час, так и я хочу вернуть её в мир, передать по цепочке.
Карандаш замелькал по бумаге. Я не знала, как выглядел этот человек, а на лицо его даже смотреть боялась, только по рукам возраст прикинула. Потому похожим на себя он не выйдет, но тут уж — как могу, так и помогаю. Главное, чтобы выжил. Лишь бы выжил да увечным не остался. Пусть новую жизнь начнёт, и пусть будет она добрее к нему, чем прежняя.
С последней чертой рисунок засветился золотом чародейским, и из серёдки выпорхнули сияющие бабочки. Я зажмурилась и глаза рукой прикрыла, так резанул резкий свет, а ещё испугалась, как бы не заметили меня здесь. Тут же заозиралась, благо притерпелась уже к яркости, но в проулке никто не появился, а вот человек в канаве обрёл лицо. Точно то, что я нарисовала — породистое, гладкое, с яркими бровями и ямочками на щеках. Думала тогда ещё, пускай он больше улыбается в новой жизни.
И пока я любовалась, он приоткрыл веки и глянул на меня. Ох ты ж, а глазищи-то синие, словно гладь озёрная в погожий день. И буровят так, словно на всю жизнь запоминают.
Тут-то я и очнулась. Больно надо мне, чтобы всякие драчуны из вонючего кабака меня запоминали! Подхватила полы школьного платья да и помчалась прочь оттудова, будто думала, что взгляд этот пронзающий позади останется. Однако ж, сама того не ведая, унесла я его с собой, как репей на подоле.