Кучино активно застроится, за старым микрорайоном вырастут высотки, а сейчас все довольно скромно: пятиэтажки на возвышенности, вон за теми панельками — старые двухэтажные бараки. Наверное, мне одному бродить тут будет опасно, но я и не собираюсь.
Не переходя железнодорожные пути, мы направились на запад, где над холмиками и домами высилась горой печально известная свалка ТБО.
С визгом и ревом пронеслась электричка в сторону Москвы — аж спрятаться захотелось. Мимо торговцев всяким хламом мы двинулись к домам. Ассортименту них один и тот же в разных городах: самопальная водка, соленья, посуда, старые вещи и предметы быта… Взгляд привлекла пожилая женщина с траурной повязкой на голове, держащая в руках что-то буро-черное, в чем с трудом узнавалась потемневшая от времени икона.
На пленке у ног лежал набор фарфоровых чашек, вычурных и старинных даже на вид, потрепанная библия на старорусском, старинная керосиновая лампа, от которой глаз не оторвать: две бронзовые девушки, стоящие на резной подставке, держат расписную фарфоровую чашу. От времени все потемнело и приобрело нетоварный вид, но наверняка есть умельцы, которые вернуть ей былой блеск.
Женщина заметила мою заинтересованность, и ее глаза заблестели.
— Как красиво, — выдохнул я и сел на корточки возле лампы.
Влад пару метров прошел дальше, потом вернулся и сказал:
— Идем, зачем тебе это старье?
— Старинное, да, — закивала женщина. — Прошлый век. И чашки тоже. А икона — еще старше. Уже и деревушки той нет. Икону прабабка мужа из церкви вынесла, спасла, когда красные храм жгли. Бабушка ее хранила, потом мама.
— А лампы? — спросил я.
— Дед был белогвардейцем, теперь ничего страшного, можно говорить. А тогда продавать было страшно. Говорят, французская, сама не знаю. Но что старинная — точно.
— И не жаль продавать семейные реликвии?
— А к чему оно мне? Все равно валяется, пылится, место занимает. Мне детей учить надо, а зарплату не платят.
Жаль, что не разбираюсь в антиквариате, но одного взгляда достаточно: передо мной очень дорогая вещь. Причем хозяйка, получив ее случайно, совершенно ею не дорожит. Аферисты еще не сообразили, что на антиквариате можно хорошо подняться, и не запустили конвейер новоделов.
— И сколько хотите за лампу? — спросил я, готовясь услышать, что ее цена — тысяч пятьдесят, даже если сорок — слишком долгосрочное вложение.
— Пять, — сказала женщина, чуть смущаясь.
Видимо, на моем лице отразилось удивление, и она встала в позу:
— Это недорого для такой вещи! Икону, вот, за тысячу отдаю. Намоленная, говорят.