Я остался один в тишине, пахнущей хлоркой, старостью и страхом. Страх здесь был самым сильным запахом. Он въелся в стены, в потёртые одеяла, в самые пылинки, кружащие в лучах солнца, падающего из окна.
Я не без труда приподнял голову. Мир снова поплыл, закачался, но на этот раз удержался. Так и есть, я лежал под капельницей. По тонкой пластиковой трубочке из пластиковой же ёмкости медленно, неумолимо, как песок в часах, сочилась в моё тело жизнь. Ну, хорошо, что в меня, а не из. Я присмотрелся к жидкости. Она была янтарно-желтой. Как хороший виски. Мысль показалась мне дико смешной и от того еще более пугающей.
Палата была небольшой, не похожей на ту, общую, где я заснул, кажется, совсем недавно. На двоих, но вторая койка была пустой. Меня поселили сюда то ли из милосердия, то ли потому, что не хотели пугать других пациентов тем, что может произойти со мной ночью.
Щёлк-скрип. Щёлк-скрип. Они вернулись. Медсестра, а с ней и доктор. Он был невысок, сутуловат, лет семидесяти, но в нём чувствовалась не старческая дряхлость, а мощь старого, могучего дуба, который видел бури пострашнее. Лицо его было испещрено морщинами, словно физическая карта местности, карта, на которых были нанесены все битвы, которые он проиграл и выиграл в процессе служения человечеству. Он был трезв. Он был бодр. Но главное — он был умен. Ум читался в каждом его жесте, в спокойном, всепонимающем взгляде. Он внушал доверие с первой же секунды, и это было страшнее, чем если бы он выглядел как мясник. Потому что таким людям веришь безоглядно. А верить здесь, в этом месте, пахнущем хлоркой и страхом, было самой опасной игрой.
— Я — здешний хирург, Виктор Михайлович Тамолин, — сказал он, и его голос был голосом лучшего друга, того, кому не раздумывая доверишь жизнь. — А это наша медсестра, Роза Сергеевна Зарько. А вас как зовут?
Я посмотрел на медсестру, на её непроницаемое лицо, и почему-то именно её, а не его, счел нужным уведомить.
— Пётр Семенович… — мои губы были сухими и потрескавшимися. — Годунов Пётр Семенович.
— Отлично, Пётр Семенович, — кивнул Виктор Михайлович. — А год у нас какой?
Вопрос застал врасплох. Год? Какая разница, какой год?
— Две тысячи двадцать пя… нет, — мозг скрипнул шестеренками, — двадцать шестой.
— А месяц?
— Август.
— Вообще-то уже второе сентября, — поправил он мягко. — Вы три дня провели в коме. Но все обследования показали, что ничего критичного не случилось. Сотрясение головного мозга, довольно серьёзное, я бы сказал, но уверен: обойдётся без последствий. Какое-то время возможны остаточные явления — слабость, головокружение, дезориентация, даже… — он чуть заметно усмехнулся, — даже галлюцинации. Но это будет длиться недолго. Неделю, две, редко дольше. А потом пройдёт. Как не бывало.