Он начал говорить о положении в Европе и с горечью упомянул об «окружении Германии железным кольцом Франции, России и Англии». Я пытался уверить его, что, поскольку дело касается Англии, у нас нет ни малейшего желания вступить в какие-либо враждебные комбинации против Германии, и что мы более всего стремимся жить в мирных и добрососедских отношениях с его великой страной.
Я указал ему, однако, что в Англии ощущают беспокойство по поводу строительства германского флота и чувствуют, что германский флот непосредственно угрожает сердцу Британской империи; я повторил все то, что я позже сказал князю Меттерниху о том, что Англия — островное государство и ее существование полностью зависит от безопасности морских сообщений.
Бетман-Гольвег не проявил энтузиазма по поводу германского флота, и я понял, что он сам не принадлежал к числу защитников такой судостроительной программы, которая рассматривалась бы как угроза Великобритании; но он приложил все усилия к тому, чтобы убедить меня, что германский народ не имеет желания напасть на Англию. Он оставил у меня впечатление, что официальные германские круги действительно опасаются сближения между Францией и Англией, с одной стороны, и Англией и Россией — с другой.
Это привело с его стороны к исключительной выходке во время разговора, когда он вернулся к вопросу о растущей враждебности Англии, Франции и России по отношению к Германии и о «железном: кольце», в которое они готовились замкнуть ее. «Железное кольцо!» — повторял он настойчиво, повышая голос и жестикулируя. — Англия обнимается с Францией. Она скрепляет дружбу с Россией. Но это не потому, что вы любите друг друга, а потому, что вы ненавидите Германию’. Он трижды повторил и буквально прокричал слово «ненавидите».
Я покинул Берлин весьма расстроенный изъявлением недоверия и подозрительности со стороны такого авторитетного и дружественно настроенного к нам лица. Мне казалось, что отношение Бетман-Гольвега было грозным показателем общего в то время мнения в руководящих сферах Германии.
С другой стороны, на меня произвела глубокое впечатление сцена, свидетелем которой я был во время той же поездки в Штутгарте. Приехав в Штутгарт, мы узнали, что предполагался показательный полет «цеппелина». Мы отправились на поле, где находился этот огромный воздушный дирижабль, и узнали, что в последнюю минуту по несчастной случайности «цеппелин» был унесен ветром и разбился.
Конечно, мы были глубоко разочарованы, но разочарование казалось совершенно недостаточным термином для того, чтобы передать то состояние горя и отчаяния, в котором находилась масса немцев, бывших свидетелями катастрофы. Причиной горя не могла быть смерть людей, так как не было потеряно ни одной человеческой жизни. Казалось, что вместе с разбитым дирижаблем были разбиты надежды и упования гораздо большие, чем те, которые могут быть связаны с успехами в области механики и точных наук. Затем толпа начала петь гимн «Германия превыше всего» с подлинным патриотизмом фанатиков.