— Стервятники, — пробормотал Зверев, пробираясь вперед.
— Андрей Васильевич! — узнал князя низкорослый седобородый боярин. — Какая радость! Давненько вас не видели. Княгиня Ефросинья Федоровна тоже не раз о тебе справлялась. Доблестью твоею поражалась, желала лично лицезреть. Дозволь, я тебя, Андрей Васильевич, ныне же ей представлю?
Зверев заколебался, оглянулся на отца.
— Княгиня Старицкая, мать Владимира Андреевича, — шепнул боярин.
Это объясняло многое. «Потенциальный противник» предлагал провести переговоры.
— Конечно же, и я о княгине много хорошего наслышан, — галантно кивнул Зверев. — Буду искренне рад познакомиться.
— Прошу, прошу, — обрадовался седобородый, сопроводил Андрея до Царицыных палат, отворил перед ним дверь и тут же закрыл, отсекая снаружи всю княжескую свиту.
— Княгиня Ефросинья Федоровна? — Зверев приложил руку к груди, склонил голову: — Какое счастье лицезреть столь прекрасную и мудрую женщину.
Он вежливо улыбнулся и наконец-то взглянул на мать своего самого лютого врага.
На вид ей было немногим больше сорока. Румяная, дородная клуша в тяжелом парчовом платье и с жемчужной понизью в волосах. Золото, самоцветы и серебряное шитье, покрывавшее одеяние, весило, пожалуй, не меньше пуда и без труда сдержало бы скользящий сабельный удар. Кроме милой леди, здесь находилось еще четверо бояр — все в дорогих ферязях и шелковых рубахах. Не чета увлекшемуся рясой государю.
«Надо же, они уже обосновались в Царицыной палате! Спасибо, хоть на трон свою попу еще не опустили».
— Я вижу, ты с дороги, княже? — склонила в ответ голову женщина. — Подходи к столу, подкрепись с дороги, выпей вина. Зима ныне холодная, ветер, сырость в нетопленных углах. Вот и государь наш захворал… Вино, вино от простуды хорошо спасает. Налей гостю, Афанасий Семенович!
— Благодарствую… — Андрей принял налитый до краев кубок, поднес к губам, несколько секунд подержал и поставил обратно на стол. Он слишком любил жизнь, чтобы проглотить хоть что-то из рук Старицкой свиты.
— Наслышаны мы про деяния твои преизрядно, — взмахнув веером, продолжила княгиня. — Про мужество в битвах казанских, про Тулу, про старания иные. Болит наше сердце за то, что труды твои оценены не по достоинству. Мыслю я, отныне и жалованье твое служивое втрое увеличено будет, и удел возрастет достойно роду и чести твоей.
— Приятно слышать, — не очень поняв, к чему идет речь, кивнул Андрей.
— Ты, видно, знаешь, Андрей Васильевич, какая беда постигла нашу семью… — Княгиня уронила веер, позволив ему повиснуть на украшенном бисером шнурке, и промокнула уголки глаз батистовым платочком. — Нас покидает мой племянник, государь наш любимый. По сему поводу бояре думные и князья знатных родов порешили, что брату его, Юрию, стола московского доверить нельзя. Слаб умом царевич и памятью. Сие и родичи его ближние признают. Вот грамота князя Дмитрия Палецкого, свата государева, тестя Юрия, что против совета сего он никаких возражений не имеет и согласен, чтобы на прожитье достойное удел семье выделен был, и более ничего не просит и не желает. — Ефросинья Федоровна не просто покрутила в руках свиток, но и протянула его Звереву. Видимо, не опасалась, что он захочет удостовериться в ее словах. — Брат же двоюродный царя, Владимир, сын мой, и знатен, и умен, и воспитан достойно. Посему правителем всея Руси князь Старицкий ныне избран. Желает он от тебя столь же ревностную службу видеть, каковую брат его Иоанн лицезрел, и клянется вознаграждать ее достойно. Награды же, государем прежним тебе подаренные, он с радостью признает и едва помазан будет, еще более тебя вознаградит…