— Послушай меня, курьер, — его голос становится тише, обволакивающим, но от этого не менее угрожающим. — Ты въехала в мою машину и испортила мне день. Ты сейчас же дашь мне номер своей страховки, паспорта или что там у тебя есть, прежде чем я вызову полицию и испорчу жизнь тебе.
— Полицию? Давай! Вызывай! — достаю из кармана свой треснутый смартфон и машу им у его идеального носа. — Пусть приедут и посмотрят камеры наблюдения! Там четко видно, как твой папочкин танк вылетает на перекресток на красный!
При слове «папочкин» он мрачнеет. Скулы напрягаются, желваки перекатываются под кожей. Я попала в какую-то болевую точку? Отлично.
— Не смей упоминать моего отца, — голос падает до опасного шепота.
— А что такое? Папочка расстроится, что его драгоценный сыночек поцарапал игрушку? — меня уже несет. Остатки веганского бургера из короба подозрительно пахнут, зачет провален, самокат мертв. Мне нечего терять. — Думаешь, если нацепил шмотки от Армани и сел в «Гелик», то стал властелином мира? Да ты просто избалованный сноб, который не может даже извиниться за свою ошибку!
Вокруг уже собирается небольшая толпа зевак. Кто-то достает телефоны.
Он смотрит на меня долгим, тяжелым взглядом. В его глазах нет ни капли веселья, только глухое раздражение и… что-то еще? Какая-то глубокая, загнанная внутрь злость, которая, кажется, вообще не связана со мной или этой царапиной.
— Знаешь что, — он лезет в карман брюк и достает зажим для денег. Отсчитывает несколько крупных купюр. — Вот. Купи себе новый самокат. И мыло. Тебе не помешает.
Он протягивает мне деньги с таким видом, словно подает милостыню прокаженной.
Внутри меня будто лопается натянутая струна. К горлу подкатывает горячая, едкая обида. Я бедна. Да, я считаю каждую копейку. Да, я работаю на трех работах. Но я никогда, ни за какие деньги не позволю такому напыщенному индюку унижать себя.
Смотрю на хрустящие купюры в его пальцах. Длинные, ухоженные пальцы белоручки.
А потом достаю из заднего кармана джинсов свои деньги. Три смятые бумажки по пятьсот рублей — всё, что осталось до стипендии, которой теперь не будет.
Комкаю их в кулаке и с размаху швыряю ему прямо в его идеальную грудь.
— Это тебе на полировку! — чеканю, глядя прямо в его ледяные глаза. — Сдачу оставь себе на курсы хороших манер!
Купюры ударяются о его белую рубашку и падают на асфальт. Он застывает, моргнув от неожиданности. Похоже, в его мире не принято отказываться от денег.
Разворачиваюсь, подхватываю свой мертвый самокат. Он с душераздирающим скрежетом волочится по асфальту, но я, высоко подняв голову, иду прочь. Колено ноет, жопа болит, а кофе липнет к спине.