Он не двигался, давая мне время. Его взгляд, тяжелый и всевидящий, изучал каждую мою черту, каждый вздрагивающий нерв. Воздух трещал от напряжения, густой и сладкий, как мед.
И тогда я сделала шаг. Не он повел меня — это было мое решение. Мои ноги, ватные и непослушные, понесли меня через комнату к тому самому Х. Каждый шаг отдавался глухим стуком в висках, сливаясь с бешеным ритмом сердца.
Я остановилась перед конструкцией, ощущая холодный металл почти физически, еще не касаясь его. Затем я обернулась к нему. Голос сорвался с губ, тихий, надломленный, но абсолютно четкий:
— Сделай это. Пожалуйста.
Что-то промелькнуло в его ледяных глазах — не торжество, не удовлетворение. Нечто более глубокое и острое. Жгучий, бездонный интерес и уважение.
Он медленно подошел ко мне. Его пальцы коснулись моего лица, легкое, почти невесомое прикосновение, заставившее меня вздрогнуть. Затем он наклонился и прижался губами к моим.
Этот поцелуй был не похож ни на один предыдущий. В нем не было ярости, не было желания подчинить. Он был бесконечно медленным, пронзительно нежным и бездонно горьким. Поцелуй прощания. Поцелуй обета. В нем была вся боль предстоящей разлуки, вся ярость войны, бушевавшей снаружи, и вся нежность, на которую только он был способен. Он пил с моих губ сам воздух, вкус страха и доверия, как будто стараясь запомнить, сохранить это на вечность.
Он оторвался, и его руки переместились к застежке моего платья. Движения были медленными, почти ритуальными. Он не рвал ткань, а тщательно расстегнул каждую пуговицу, каждый крючок, обнажая кожу дюйм за дюймом. Холодный воздух «храма» ласкал оголенные участки, заставляя меня вздрагивать. Платье мягко соскользнуло на пол, образовав у моих ног шелковую лужу. Затем последовали остальные вещи — с тем же неторопливым, почти гипнотическим вниманием к деталям. Он не просто раздевал меня — он обнажал. Снимал слой за слоем все защиты, оставляя лишь голую, трепещущую правду.
И только когда я стояла перед ним полностью обнаженная, дрожа от холода и ожидания, он взял мою руку и подвел к холодной перекладине. Его пальцы, точные и уверенные, обхватили мое запястье, пристегнули ремень. Сухой щелчок прозвучал как выстрел. Затем второе запястье. Та же безжалостная точность.
Он опустился на колени, его руки обхватили мои лодыжки. Холод металла коснулся кожи, затем мягкая, но прочная кожа ремней. Два щелчка. Я была зафиксирована. Распята перед ним. Абсолютно уязвимая. Абсолютно открытая.
Он отступил на шаг, его взгляд скользнул по моему телу, прикованному к металлическому кресту. В его глазах не было голода, не было животной страсти. Было лишь сосредоточенное, почти священное внимание.